Магия как радикальное встраивание в нашу сеть отношений: беседа Софи Странд с Дэвидом Абрамом
СОФИ СТРАНД: Привет всем. Добро пожаловать в это странное цифровое пространство. С нами Дэвид Абрам — маг, эко-философ, писатель, мыслитель, танцор и человек движения. А я — Софи Странд. И мы собираемся поговорить о магии в день, который славится своей магической валентностью.
ДЭВИД АБРАМ: Да, это такая радость — быть здесь. И присоединиться к тебе, Софи, потому что я очень далеко от дома. Ой, мой чай убегает. Сейчас подхвачу его.
СОФИ СТРАНД: Подхватывай. Да, я думаю, это идеальный способ начать, и вообще, я просто воскурю немного дерева, немного благовоний для начала.
ДЭВИД АБРАМ: А я просто воззову со словами любви и хвалы к существам воздуха, ветру, дыханию, к «странному люду» (weird folk), ко всем тем музыкальным и мелодичным силам, что мелькают на крыльях, пикируют, парят и кричат на нас сверху, и попрошу их одолжить нам частицу своего присутствия и своего «лекарства» (medicine), пока мы сегодня размышляем. И призыв ко всем «укорененным». К тем, кто впитывает влагу в почве, даже когда они поедают этот небесный огонь - пламя, жар, тепло. Растительный мир — это в некотором смысле элементали огня; взываю к ним тоже, пусть даруют нам толику своей гибкости и своих особых свойств (medicines): дуб и клен - существа, которые здесь мне тоже в новинку, ведь мой дом в Нью-Мексико. Но я только знакомлюсь с ними здесь, на Восточном побережье. Так что призываю этих существ подойти поближе и присоединиться к нам, поддержать нас в наших размышлениях.
СОФИ СТРАНД: Спасибо. Я хочу призвать призраков другого типа, потому что мы накануне Самайна и кануна Дня Всех Святых. И призраки, о которых я думаю, — это призраки ледников, потому что я живу в ледниковой долине Гудзона, которая была сформирована гигантскими ледниками. И здесь повсюду огромные разбросанные камни, валуны и поля, которые были раскиданы ледниками. Много лет назад у меня была очень, очень тяжелая почечная инфекция, и у меня были галлюцинации в моем маленьком домике в лесу, потому что в тот момент я жила гораздо глубже в горах. И я помню, в своем лихорадочном состоянии я думала: «О, да, мои лучшие друзья — это ледники, они здесь». Они все еще здесь, они все еще говорят со мной. Они все еще присутствуют. Мне нужно признавать их все время. Их тяжесть — когда я чувствую определенного рода тяжесть, это они давят на меня сверху. И поэтому сегодня, когда традиционно существует идея, что мир духов ближе, что мертвые ближе, я призываю ледники и их вес, их стабильность и интенсивность, их способность формировать ландшафты, протаскивать свои тела по камню и создавать долины и борозды. Поэтому я призываю этот ледниковый вес, тяжесть и направление. И я также призываю все эти мельчайшие, нежные, почти кружевные формы плесени, которые сейчас покрывают опавшие листья — вы даже не задумываетесь, что там происходит вся эта жизнь. Но в этих кучах опавших листьев живут крошечные грибки, которые растут прямо сейчас. И так как у меня теперь новая собака, я выхожу на улицу и провожу много времени, глядя на землю. Он крошечный, я выгуливаю его и думаю обо всех этих маленьких существах, этих существах плесени, которые «серфят» по листьям — у них внезапно появилось много площади, чтобы дышать и быть. Так что сегодня я призываю листовой перегной и ледники, совершенно конкретно.
ДЭВИД АБРАМ: Вкусно, очень вкусно, прямо как тот сыр с плесенью в глубине моего холодильника. Резкий вкус, насыщенный. Да, и просто чтобы они знали, что мы не хотим никого обделять вниманием: призываю тот плавающий народ в ручьях, реках, протоках и речушках, впадающих в великий океан. Всех этих пловцов — лососей, гольянов и тех существ, что пребывают в своем одиночестве или в своих косяковых множествах; и горбатых китов тоже, и косаток, и серых китов — пусть они тоже будут с нами. И весь каменный народ под нашими ногами, составляющий толщу этих горных склонов здесь: гранит и мириады форм чувствительности и сознания (sentience), что ступают по почве этой гранитной Земли. Копытных и рогатых, пушистых и чешуйчатых ползающих существ — всех вас, прекрасных, всех вас, любимых. Мы чувствуем вас, мы чтим вас. Мы знаем, что вы здесь. Мы любим вас. Будьте с нами, пока мы размышляем вместе с нашими предками и призраками об этой земле и об этом месте. Итак, я здесь, в Кембридже, Массачусетс, очень далеко от своего дома в верховьях долины Рио-Гранде на севере Нью-Мексико. Так что я здесь чужак, только знакомлюсь. У меня здесь короткий годовой проект в этих краях, и... хм. Потихоньку вживаюсь в это новое сообщество тварей, насекомых, крылатых, растений. Это действительно хорошо — быть здесь. Действительно хорошо быть с этим любопытным существом, Софи.
СОФИ СТРАНД: Интересно думать, что мы сейчас на одном побережье, что в определенном смысле мы сопричастны одному и тому же расширенному телу земли, по которому мы идем.
ДЭВИД АБРАМ: Да, я как раз думал о том, что мы с тобой, Софи — очень разные животные, но у нас много общего. В нашей работе есть эта общность: мы оба заняты своего рода заземлением воображения, стягиванием воображения обратно к Земле, укоренением его в почвах, в осязаемом мире, в чувственном, в вещественном — вовсе не для того, чтобы упростить воображение, а чтобы оживить, усложнить и расширить наше восприятие материи и материальности. И чтобы оживить наше чувство Земли, камня, почвы и лишайника. Чтобы заметить, что когда бы мы ни видели сны, все эти существа видят сны вместе с нами. И когда бы мы ни измышляли образы других миров или даже имели некое представление о рае — у нас есть эта странная привычка представлять рай как нечто, населенное только людьми или человеческими духами и душами. И я думаю, что твоя и моя работа направлены на то, чтобы любой рай, который забредает к нам в мечтах и снах, был населен не только нами, двуногими, но и всеми этими пушистыми существами, и плавающими, и ползающими, и укорененными, и мощными, распространяющимися, излучающими грибными силами. Чтобы воображение — или Anima Mundi, Душа Мира — действительно было душой не только нас, людей, но Душой Мира. А мир — это вертящийся дервиш, кружащийся в небесах, но это сама Земля грезит через нас, когда нам снятся сны.
СОФИ СТРАНД: Думаю, именно поэтому, когда я впервые прочитала твои работы, возникло чувство: наконец-то кто-то формулирует то, что я ощущала своим телом так долго. Это интересно. Я думаю, сейчас люди очень интересуются травмой, потому что она возвращает нас в наше тело — через проблемы. Желание локализовать травму — это желание вернуть себя в нашу материю и прочитать свое тело так, как теологи раньше всматривались (skry) в тексты и писания, всегда пытаясь провести какую-то экзегезу. Но то, что нам действительно нужно делать — это меньше заниматься этой солипсической одержимостью собственным организмом и больше осознавать, что мир материи простирается за пределы нашего тела; как на том Ван Гоге позади тебя, где растение изгибается в цвет другого растения, а затем — в саму текстуру неба. Мы говорили о Ван Гоге перед тем, как войти сюда, и я думала о том, как Ван Гог показывает, что все разрозненные части — будь то воздух, цвет или свет — взаимосвязаны и своими телами дают место живости чего-то другого. И поэтому я в последнее время думаю о том, что, кажется, есть коллективный порыв вернуться в это: материальность священного (mattering of the sacred), то, что священное материально, что оно дерзко, субъектно (agential), материально, что мы — волна в океане этого, что мы не просто часть его, мы — его симптом, мы как малый паттерн в этом гигантском океане. Но нам нужно не медикализиваровать это, нам нужно вернуть этому сакральность (resacralise).
ДЭВИД АБРАМ: Да. Осознание того, что материя (matter) — это также и мать (mater), оба слова происходят от matrix, означающего «утроба»; в некоем странном смысле материя и есть утроба всех вещей. То, внутри чего всё обретает форму, приходит к своему танцующему присутствию, а затем ускользает и исчезает, чтобы метаморфизировать в иную форму, иной стиль. Одушевленный динамизм. Это хорошо. Послушай, я имею в виду — это шанс поразмышлять вместе о магии в этот магический момент мира, а сейчас магический момент в повороте Земли. Конечно, трудно представить момент, который не был бы наполнен дерзкой странностью и тайной. Но мне интересно, что магия значит для тебя? Ни ты, ни я не сторонники жестких и однозначных определений чего бы то ни было. Но что термин «магия» пробуждает в тебе?
СОФИ СТРАНД: Это так интересно — я чувствую, что верю в это так неистово, и в то же время, когда пытаешься приколоть это, как бабочку, ты это убиваешь. Поэтому, я думаю, здесь нужен своего рода катафатический опыт: нужно называть это снова, и снова, и снова, чтобы каким-то образом попытаться действительно очертить, чем это может быть. Для меня же — я думала о том, что есть современная идея, будто магия находится над миром материального или естественного порядка. Что у нас есть мир науки, где всё поддается количественной оценке, мы можем это измерить, мы понимаем правила. А есть магия, которая нарушает правила. Я думала о том, что я совершенно с этим не согласна. Я думаю, что магия — это на самом деле более глубокий слой правил, она проявляется как то, что нельзя измерить, она по сути своей иррациональна. В некотором смысле она дает нам пространство для признания того, что мы не можем понять всё на свете, но существует более глубокий порядок — порядок, который опровергает наше представление о порядке. И когда он проявляется и прорывается сквозь эту текстуру антропоцентрических, измеримых правил, это дает нам момент, чтобы вздохнуть и сказать: мир больше, чем наши машины. Я на самом деле только что перечитывала эссе, которое, я уверена, ты читал и которое я люблю — «О волшебных сказках» Толкина. У Толкина сложные чувства по поводу магии, но он объясняет эти магические моменты, которые случаются: дело не в том, что они разрывают порядок, они никогда не являются «богом из машины» — такие вещи не считаются настоящей магией, потому что они нарушают реальный естественный порядок. Они должны быть частью мира. Так, во «Властелине колец», когда золотые орлы прилетают спасти Фродо и Сэма — это магия, потому что эти орлы являются частью мира. Их появление вовремя и всё остальное по сути своей глубоко непредсказуемо и магично — ты не думаешь, что они действительно прилетят. Но они не «бог с неба». Они не разрывают порядок, они приходят из более глубокого порядка, который находится намного ниже того, что видимо человеку. Вот что я чувствую: когда в моей жизни происходит что-то магическое, это глубокое ощущение того, что существует порядок намного ниже того порядка, который структурирует мои дни.
ДЭВИД АБРАМ: Прекрасно.
СОФИ СТРАНД: Вся твоя жизнь была посвящена магии. Поэтому мне интересно, как это резонирует в тебе сегодня.
ДЭВИД АБРАМ: Один из способов — это навеяно тем, что ты только что сказала — чувство магии как другого порядка. Я действительно чувствую, что это особая логика. Путь вещей. Магия для меня — это действительно путь вещей. Это то, как всё происходит. Когда мы воспринимаем мир из полностью воплощенной, включенной позиции, в глубинах непрекращающегося развертывания мира... мир кажется следующим гораздо более сухой, прямолинейной, линейной, «прямоугольной» логике только тогда — и только тогда — когда мы смотрим на мир или размышляем о нем с некоей развоплощенной точки зрения «глаза бога», парящего вне поля «десяти тысяч вещей», взирая на мир, видя его как зритель, смотрящий на спектакль, который затем можно представить как набор объектов. Некоторые побольше, некоторые поменьше, некоторые посложнее, некоторые попроще. Но в основе своей это набор объектов и объективных механических процессов, просто автоматически делающих свое дело. Магия, с другой стороны... И если эта линейная логика — та самая, что просачивается из бесчисленных научных работ даже сегодня, — это странная риторика, которая всегда держит дистанцию от мира, предполагая, что мы можем в конечном итоге «разгадать», что это такое и как оно всё работает, в конечном счете. Но магия — это просто совсем иная логика, с точки зрения существа, с точки зрения телесного создания, такого как ты, как я, здесь внизу, в глубинах этой цветущей, жужжащей пролиферации цвета, формы, текстуры и ольфакторных эссенций, проносящихся мимо наших носов, где одни вещи всегда скрыты за другими, потому что мы здесь, внизу. И когда я меняю свою позицию и перспективу, новые вещи становятся видимыми, а другие теперь закрыты или спрятаны. Магия — это логика мира, когда мир воспринимается изнутри его собственных глубин. И в этом смысле, возможно, «логика» — не совсем правильное слово, как мне кажется, когда я пытаюсь описать логос, который я не применяю извне, например головой, но внутри которого я нахожусь, я погружен в него и двигаюсь в нем телесно. Это больше похоже для меня на Логос (Logos). Это странная логика, которая захватывает меня и движет мной, и она странным образом насыщенно сопричастна в каждый момент.
СОФИ СТРАНД: Что меня действительно поразило, так это то, что в магии есть нечто — я думаю, мы оба это чувствуем, — что связано с виновностью (culpability) и взаимосвязанностью (relationality). Ты откликаешься и ты «способный-к-отклику» (response-able); ты способен ответить, и ты также несешь ответственность перед миром так, как никогда не сможешь в условиях лабораторного опыта, где ты просто наблюдаешь, как бильярдные шары катятся по твоей собственной траектории. И это интересно, потому что «взгляд бога», как мы видим всё чаще, включает в себя своего рода магию: когда вы притворяетесь, что обладаете перспективой «глаза бога» и можете наблюдать за тем, как происходят вещи, вы на самом деле влияете на то, как они происходят. Это такая интересная идея: даже когда вы думаете, что находитесь на расстоянии, само ваше представление о собственной отстраненности меняет результат.
ДЭВИД АБРАМ: Да. И вот еще один взгляд. Не знаю, отзовется ли это в тебе, но эта мысль давно со мной: ощущение того, что магия — это особая форма мистицизма, которая лежит в основе каждой из мировых религий, о которых мы говорим. У каждой из них в самом сердце есть мистическая традиция: Каббала — в иудейской традиции, суфизм — в мусульманском, исламском мире; существуют и многочисленные христианские мистические традиции.
Но если в сердце каждой мировой религии лежит мистическая традиция (одна или несколько), то в сердце самих мистических традиций всегда обнаруживается магическая традиция, которая является специфической формой мистицизма. Это мистицизм этого мира, мира плоти, взаимодействия тела с окружающей его Землей. Это мистицизм, который не заинтересован в трансцендировании тела или выходе за пределы материального мира с его складками и сказочными развертываниями, но, напротив, стремится утвердить свои права или удержать свое место здесь, в самой гуще материи.
До такой степени, что каждая вещь, каждый желудь, каждая глыба песчаника начинает сиять; мир в своем материальном присутствии становится светоносным — подчас мрачно, подчас в глубоких тенях, — но каждая вещь вибрирует, остается открытой и раскрывает свою внутреннюю одушевленность, свой собственный пульс, свой ритм и драйв.
В этом смысле это особая форма мистицизма: те, кого тянет к магии, — это люди, испытывающие тягу к чувству родства со своей собственной «вещной» материальной плотностью и весом. У них нет желания превзойти свою плоть, им интересно обживать её, становиться ею всё больше и больше, поскольку они чувствуют, что культура или язык отчуждили их от собственных костей и их животной природы. Это люди, которые заняты тем, что становятся всё более животными, всё более природными (creaturely) существами.
СОФИ СТРАНД: Мне это очень нравится. В колледже я изучала — и продолжаю писать и размышлять об этом — женщин-мистиков Средневековья. Они были изгнаны из церковной и схоластической религии, поэтому их внимание было предельно сфокусировано на теле: оно стало местом экстаза и духовного поиска. И их видения сами по себе были невероятно чувственными и «природными»: они входили в раны Христа, переживали оргазмические состояния, и очень часто это сопровождалось конвульсиями и иными физическими проявлениями.
И именно это делало их такими пугающими для церкви: их опыт мистицизма был глубоко чувственным, глубоко воплощенным. Вспомним Хильдегарду Бингенскую и то, как Бог показал ей, что вся жизнь подобна ореху в её руке — крошечному фрагменту сгущенной материи. И размышляя об этом: да, мистицизм — это не тот момент, когда ты совершаешь трансцендентный переход, а момент, когда ты понимаешь: «Весь мир — это орех. Это горчичное зерно. Оно здесь». Оно тактильно, я могу положить его в рот и сосать его, чтобы познать; это способ познания, который почти не связан с «производством смыслов» (sensemaking), но напрямую связан с «чувственным созиданием» (sensual making).
ДЭВИД АБРАМ: Если это звучит логично, то я задаюсь вопросом (и давно об этом думаю): не является ли эта конкретная форма, лежащая в основе каждой мистической традиции — эта магическая традиция, — на самом деле пережитком дорелигиозных, коренных, анимистических модальностей опыта, характерных для конкретного места, конкретного ландшафта или территории? И, следовательно, она несет в себе практики, телесные практики, которые зачастую очень просты и предельно практичны, прагматичны в вопросах того, как жить на этой земле.
Как выработать тепло в своем теле, в своем животе, во времена мучительного и бесконечного холода? Или как найти воду с помощью лозы в разгар затяжной засухи? Это очень практичные, телесные практики; и дело не только в теле как таковом — они всегда о теле и его отношении к «большему телу» мира или Земли. Итак, у нас есть мировые религии, есть мистические традиции, а в их сердце — магические практики, многие из которых являются пережитками дорелигиозного мира, бывшими когда-то базовыми основами выживания и жизни на той земле в то время.
СОФИ СТРАНД: Тема, о которой я много пишу — это Иисус (Иешуа) как маг. Он был выходцем из Галилеи — региона, удаленного от городов и центров схоластического иудаизма, который гораздо более тесно связан с народными практиками. Люди, угнетаемые империей, изгнанники, лишенные своих земель, изнуренные болезнями и травмами, просто пытались свести концы с концами. У них не было времени на глубокие теологические изыскания; в первую очередь им нужно было заботиться о выживании своего тела.
В этом контексте я во многом опираюсь на труды ученого Джона Доминика Кроссана. Он провел масштабное исследование, изучив антропологические данные и первоисточники, касающиеся магических практик в Палестине периода Второго Храма. Кроссан утверждает, что единственное различие между магией и ортодоксальной религией заключается в том, что магия — это так называемая «малая традиция» (little tradition).
Это то, что приходится делать крестьянам, чтобы просто остаться в живых. У них нет времени на «акт религиозности» как таковой, потому что их главная задача — быть телами: им нужно добывать еду, залечивать раны, следить за тем, чтобы их жены выживали при родах. И я убеждена, что магия прежде всего направлена на сохранение жизни; она неразрывно связана с выживанием.
Религия же — это почти всегда элитарная практика. Роскошь. И довольно иронично, что именно религия стала доминирующей темой, хотя она не несет в себе практической пользы в вопросах того, как найти или вырастить пропитание. Если же вы посмотрите на магические практики, то увидите, что они сосредоточены на другом: как мне сонастроиться с ритмами природы? Как привести свое тело в согласие со сменой времен года?
ДЭВИД АБРАМ: Да, это такая радость — быть здесь. И присоединиться к тебе, Софи, потому что я очень далеко от дома. Ой, мой чай убегает. Сейчас подхвачу его.
СОФИ СТРАНД: Подхватывай. Да, я думаю, это идеальный способ начать, и вообще, я просто воскурю немного дерева, немного благовоний для начала.
ДЭВИД АБРАМ: А я просто воззову со словами любви и хвалы к существам воздуха, ветру, дыханию, к «странному люду» (weird folk), ко всем тем музыкальным и мелодичным силам, что мелькают на крыльях, пикируют, парят и кричат на нас сверху, и попрошу их одолжить нам частицу своего присутствия и своего «лекарства» (medicine), пока мы сегодня размышляем. И призыв ко всем «укорененным». К тем, кто впитывает влагу в почве, даже когда они поедают этот небесный огонь - пламя, жар, тепло. Растительный мир — это в некотором смысле элементали огня; взываю к ним тоже, пусть даруют нам толику своей гибкости и своих особых свойств (medicines): дуб и клен - существа, которые здесь мне тоже в новинку, ведь мой дом в Нью-Мексико. Но я только знакомлюсь с ними здесь, на Восточном побережье. Так что призываю этих существ подойти поближе и присоединиться к нам, поддержать нас в наших размышлениях.
СОФИ СТРАНД: Спасибо. Я хочу призвать призраков другого типа, потому что мы накануне Самайна и кануна Дня Всех Святых. И призраки, о которых я думаю, — это призраки ледников, потому что я живу в ледниковой долине Гудзона, которая была сформирована гигантскими ледниками. И здесь повсюду огромные разбросанные камни, валуны и поля, которые были раскиданы ледниками. Много лет назад у меня была очень, очень тяжелая почечная инфекция, и у меня были галлюцинации в моем маленьком домике в лесу, потому что в тот момент я жила гораздо глубже в горах. И я помню, в своем лихорадочном состоянии я думала: «О, да, мои лучшие друзья — это ледники, они здесь». Они все еще здесь, они все еще говорят со мной. Они все еще присутствуют. Мне нужно признавать их все время. Их тяжесть — когда я чувствую определенного рода тяжесть, это они давят на меня сверху. И поэтому сегодня, когда традиционно существует идея, что мир духов ближе, что мертвые ближе, я призываю ледники и их вес, их стабильность и интенсивность, их способность формировать ландшафты, протаскивать свои тела по камню и создавать долины и борозды. Поэтому я призываю этот ледниковый вес, тяжесть и направление. И я также призываю все эти мельчайшие, нежные, почти кружевные формы плесени, которые сейчас покрывают опавшие листья — вы даже не задумываетесь, что там происходит вся эта жизнь. Но в этих кучах опавших листьев живут крошечные грибки, которые растут прямо сейчас. И так как у меня теперь новая собака, я выхожу на улицу и провожу много времени, глядя на землю. Он крошечный, я выгуливаю его и думаю обо всех этих маленьких существах, этих существах плесени, которые «серфят» по листьям — у них внезапно появилось много площади, чтобы дышать и быть. Так что сегодня я призываю листовой перегной и ледники, совершенно конкретно.
ДЭВИД АБРАМ: Вкусно, очень вкусно, прямо как тот сыр с плесенью в глубине моего холодильника. Резкий вкус, насыщенный. Да, и просто чтобы они знали, что мы не хотим никого обделять вниманием: призываю тот плавающий народ в ручьях, реках, протоках и речушках, впадающих в великий океан. Всех этих пловцов — лососей, гольянов и тех существ, что пребывают в своем одиночестве или в своих косяковых множествах; и горбатых китов тоже, и косаток, и серых китов — пусть они тоже будут с нами. И весь каменный народ под нашими ногами, составляющий толщу этих горных склонов здесь: гранит и мириады форм чувствительности и сознания (sentience), что ступают по почве этой гранитной Земли. Копытных и рогатых, пушистых и чешуйчатых ползающих существ — всех вас, прекрасных, всех вас, любимых. Мы чувствуем вас, мы чтим вас. Мы знаем, что вы здесь. Мы любим вас. Будьте с нами, пока мы размышляем вместе с нашими предками и призраками об этой земле и об этом месте. Итак, я здесь, в Кембридже, Массачусетс, очень далеко от своего дома в верховьях долины Рио-Гранде на севере Нью-Мексико. Так что я здесь чужак, только знакомлюсь. У меня здесь короткий годовой проект в этих краях, и... хм. Потихоньку вживаюсь в это новое сообщество тварей, насекомых, крылатых, растений. Это действительно хорошо — быть здесь. Действительно хорошо быть с этим любопытным существом, Софи.
СОФИ СТРАНД: Интересно думать, что мы сейчас на одном побережье, что в определенном смысле мы сопричастны одному и тому же расширенному телу земли, по которому мы идем.
ДЭВИД АБРАМ: Да, я как раз думал о том, что мы с тобой, Софи — очень разные животные, но у нас много общего. В нашей работе есть эта общность: мы оба заняты своего рода заземлением воображения, стягиванием воображения обратно к Земле, укоренением его в почвах, в осязаемом мире, в чувственном, в вещественном — вовсе не для того, чтобы упростить воображение, а чтобы оживить, усложнить и расширить наше восприятие материи и материальности. И чтобы оживить наше чувство Земли, камня, почвы и лишайника. Чтобы заметить, что когда бы мы ни видели сны, все эти существа видят сны вместе с нами. И когда бы мы ни измышляли образы других миров или даже имели некое представление о рае — у нас есть эта странная привычка представлять рай как нечто, населенное только людьми или человеческими духами и душами. И я думаю, что твоя и моя работа направлены на то, чтобы любой рай, который забредает к нам в мечтах и снах, был населен не только нами, двуногими, но и всеми этими пушистыми существами, и плавающими, и ползающими, и укорененными, и мощными, распространяющимися, излучающими грибными силами. Чтобы воображение — или Anima Mundi, Душа Мира — действительно было душой не только нас, людей, но Душой Мира. А мир — это вертящийся дервиш, кружащийся в небесах, но это сама Земля грезит через нас, когда нам снятся сны.
СОФИ СТРАНД: Думаю, именно поэтому, когда я впервые прочитала твои работы, возникло чувство: наконец-то кто-то формулирует то, что я ощущала своим телом так долго. Это интересно. Я думаю, сейчас люди очень интересуются травмой, потому что она возвращает нас в наше тело — через проблемы. Желание локализовать травму — это желание вернуть себя в нашу материю и прочитать свое тело так, как теологи раньше всматривались (skry) в тексты и писания, всегда пытаясь провести какую-то экзегезу. Но то, что нам действительно нужно делать — это меньше заниматься этой солипсической одержимостью собственным организмом и больше осознавать, что мир материи простирается за пределы нашего тела; как на том Ван Гоге позади тебя, где растение изгибается в цвет другого растения, а затем — в саму текстуру неба. Мы говорили о Ван Гоге перед тем, как войти сюда, и я думала о том, как Ван Гог показывает, что все разрозненные части — будь то воздух, цвет или свет — взаимосвязаны и своими телами дают место живости чего-то другого. И поэтому я в последнее время думаю о том, что, кажется, есть коллективный порыв вернуться в это: материальность священного (mattering of the sacred), то, что священное материально, что оно дерзко, субъектно (agential), материально, что мы — волна в океане этого, что мы не просто часть его, мы — его симптом, мы как малый паттерн в этом гигантском океане. Но нам нужно не медикализиваровать это, нам нужно вернуть этому сакральность (resacralise).
ДЭВИД АБРАМ: Да. Осознание того, что материя (matter) — это также и мать (mater), оба слова происходят от matrix, означающего «утроба»; в некоем странном смысле материя и есть утроба всех вещей. То, внутри чего всё обретает форму, приходит к своему танцующему присутствию, а затем ускользает и исчезает, чтобы метаморфизировать в иную форму, иной стиль. Одушевленный динамизм. Это хорошо. Послушай, я имею в виду — это шанс поразмышлять вместе о магии в этот магический момент мира, а сейчас магический момент в повороте Земли. Конечно, трудно представить момент, который не был бы наполнен дерзкой странностью и тайной. Но мне интересно, что магия значит для тебя? Ни ты, ни я не сторонники жестких и однозначных определений чего бы то ни было. Но что термин «магия» пробуждает в тебе?
СОФИ СТРАНД: Это так интересно — я чувствую, что верю в это так неистово, и в то же время, когда пытаешься приколоть это, как бабочку, ты это убиваешь. Поэтому, я думаю, здесь нужен своего рода катафатический опыт: нужно называть это снова, и снова, и снова, чтобы каким-то образом попытаться действительно очертить, чем это может быть. Для меня же — я думала о том, что есть современная идея, будто магия находится над миром материального или естественного порядка. Что у нас есть мир науки, где всё поддается количественной оценке, мы можем это измерить, мы понимаем правила. А есть магия, которая нарушает правила. Я думала о том, что я совершенно с этим не согласна. Я думаю, что магия — это на самом деле более глубокий слой правил, она проявляется как то, что нельзя измерить, она по сути своей иррациональна. В некотором смысле она дает нам пространство для признания того, что мы не можем понять всё на свете, но существует более глубокий порядок — порядок, который опровергает наше представление о порядке. И когда он проявляется и прорывается сквозь эту текстуру антропоцентрических, измеримых правил, это дает нам момент, чтобы вздохнуть и сказать: мир больше, чем наши машины. Я на самом деле только что перечитывала эссе, которое, я уверена, ты читал и которое я люблю — «О волшебных сказках» Толкина. У Толкина сложные чувства по поводу магии, но он объясняет эти магические моменты, которые случаются: дело не в том, что они разрывают порядок, они никогда не являются «богом из машины» — такие вещи не считаются настоящей магией, потому что они нарушают реальный естественный порядок. Они должны быть частью мира. Так, во «Властелине колец», когда золотые орлы прилетают спасти Фродо и Сэма — это магия, потому что эти орлы являются частью мира. Их появление вовремя и всё остальное по сути своей глубоко непредсказуемо и магично — ты не думаешь, что они действительно прилетят. Но они не «бог с неба». Они не разрывают порядок, они приходят из более глубокого порядка, который находится намного ниже того, что видимо человеку. Вот что я чувствую: когда в моей жизни происходит что-то магическое, это глубокое ощущение того, что существует порядок намного ниже того порядка, который структурирует мои дни.
ДЭВИД АБРАМ: Прекрасно.
СОФИ СТРАНД: Вся твоя жизнь была посвящена магии. Поэтому мне интересно, как это резонирует в тебе сегодня.
ДЭВИД АБРАМ: Один из способов — это навеяно тем, что ты только что сказала — чувство магии как другого порядка. Я действительно чувствую, что это особая логика. Путь вещей. Магия для меня — это действительно путь вещей. Это то, как всё происходит. Когда мы воспринимаем мир из полностью воплощенной, включенной позиции, в глубинах непрекращающегося развертывания мира... мир кажется следующим гораздо более сухой, прямолинейной, линейной, «прямоугольной» логике только тогда — и только тогда — когда мы смотрим на мир или размышляем о нем с некоей развоплощенной точки зрения «глаза бога», парящего вне поля «десяти тысяч вещей», взирая на мир, видя его как зритель, смотрящий на спектакль, который затем можно представить как набор объектов. Некоторые побольше, некоторые поменьше, некоторые посложнее, некоторые попроще. Но в основе своей это набор объектов и объективных механических процессов, просто автоматически делающих свое дело. Магия, с другой стороны... И если эта линейная логика — та самая, что просачивается из бесчисленных научных работ даже сегодня, — это странная риторика, которая всегда держит дистанцию от мира, предполагая, что мы можем в конечном итоге «разгадать», что это такое и как оно всё работает, в конечном счете. Но магия — это просто совсем иная логика, с точки зрения существа, с точки зрения телесного создания, такого как ты, как я, здесь внизу, в глубинах этой цветущей, жужжащей пролиферации цвета, формы, текстуры и ольфакторных эссенций, проносящихся мимо наших носов, где одни вещи всегда скрыты за другими, потому что мы здесь, внизу. И когда я меняю свою позицию и перспективу, новые вещи становятся видимыми, а другие теперь закрыты или спрятаны. Магия — это логика мира, когда мир воспринимается изнутри его собственных глубин. И в этом смысле, возможно, «логика» — не совсем правильное слово, как мне кажется, когда я пытаюсь описать логос, который я не применяю извне, например головой, но внутри которого я нахожусь, я погружен в него и двигаюсь в нем телесно. Это больше похоже для меня на Логос (Logos). Это странная логика, которая захватывает меня и движет мной, и она странным образом насыщенно сопричастна в каждый момент.
СОФИ СТРАНД: Что меня действительно поразило, так это то, что в магии есть нечто — я думаю, мы оба это чувствуем, — что связано с виновностью (culpability) и взаимосвязанностью (relationality). Ты откликаешься и ты «способный-к-отклику» (response-able); ты способен ответить, и ты также несешь ответственность перед миром так, как никогда не сможешь в условиях лабораторного опыта, где ты просто наблюдаешь, как бильярдные шары катятся по твоей собственной траектории. И это интересно, потому что «взгляд бога», как мы видим всё чаще, включает в себя своего рода магию: когда вы притворяетесь, что обладаете перспективой «глаза бога» и можете наблюдать за тем, как происходят вещи, вы на самом деле влияете на то, как они происходят. Это такая интересная идея: даже когда вы думаете, что находитесь на расстоянии, само ваше представление о собственной отстраненности меняет результат.
ДЭВИД АБРАМ: Да. И вот еще один взгляд. Не знаю, отзовется ли это в тебе, но эта мысль давно со мной: ощущение того, что магия — это особая форма мистицизма, которая лежит в основе каждой из мировых религий, о которых мы говорим. У каждой из них в самом сердце есть мистическая традиция: Каббала — в иудейской традиции, суфизм — в мусульманском, исламском мире; существуют и многочисленные христианские мистические традиции.
Но если в сердце каждой мировой религии лежит мистическая традиция (одна или несколько), то в сердце самих мистических традиций всегда обнаруживается магическая традиция, которая является специфической формой мистицизма. Это мистицизм этого мира, мира плоти, взаимодействия тела с окружающей его Землей. Это мистицизм, который не заинтересован в трансцендировании тела или выходе за пределы материального мира с его складками и сказочными развертываниями, но, напротив, стремится утвердить свои права или удержать свое место здесь, в самой гуще материи.
До такой степени, что каждая вещь, каждый желудь, каждая глыба песчаника начинает сиять; мир в своем материальном присутствии становится светоносным — подчас мрачно, подчас в глубоких тенях, — но каждая вещь вибрирует, остается открытой и раскрывает свою внутреннюю одушевленность, свой собственный пульс, свой ритм и драйв.
В этом смысле это особая форма мистицизма: те, кого тянет к магии, — это люди, испытывающие тягу к чувству родства со своей собственной «вещной» материальной плотностью и весом. У них нет желания превзойти свою плоть, им интересно обживать её, становиться ею всё больше и больше, поскольку они чувствуют, что культура или язык отчуждили их от собственных костей и их животной природы. Это люди, которые заняты тем, что становятся всё более животными, всё более природными (creaturely) существами.
СОФИ СТРАНД: Мне это очень нравится. В колледже я изучала — и продолжаю писать и размышлять об этом — женщин-мистиков Средневековья. Они были изгнаны из церковной и схоластической религии, поэтому их внимание было предельно сфокусировано на теле: оно стало местом экстаза и духовного поиска. И их видения сами по себе были невероятно чувственными и «природными»: они входили в раны Христа, переживали оргазмические состояния, и очень часто это сопровождалось конвульсиями и иными физическими проявлениями.
И именно это делало их такими пугающими для церкви: их опыт мистицизма был глубоко чувственным, глубоко воплощенным. Вспомним Хильдегарду Бингенскую и то, как Бог показал ей, что вся жизнь подобна ореху в её руке — крошечному фрагменту сгущенной материи. И размышляя об этом: да, мистицизм — это не тот момент, когда ты совершаешь трансцендентный переход, а момент, когда ты понимаешь: «Весь мир — это орех. Это горчичное зерно. Оно здесь». Оно тактильно, я могу положить его в рот и сосать его, чтобы познать; это способ познания, который почти не связан с «производством смыслов» (sensemaking), но напрямую связан с «чувственным созиданием» (sensual making).
ДЭВИД АБРАМ: Если это звучит логично, то я задаюсь вопросом (и давно об этом думаю): не является ли эта конкретная форма, лежащая в основе каждой мистической традиции — эта магическая традиция, — на самом деле пережитком дорелигиозных, коренных, анимистических модальностей опыта, характерных для конкретного места, конкретного ландшафта или территории? И, следовательно, она несет в себе практики, телесные практики, которые зачастую очень просты и предельно практичны, прагматичны в вопросах того, как жить на этой земле.
Как выработать тепло в своем теле, в своем животе, во времена мучительного и бесконечного холода? Или как найти воду с помощью лозы в разгар затяжной засухи? Это очень практичные, телесные практики; и дело не только в теле как таковом — они всегда о теле и его отношении к «большему телу» мира или Земли. Итак, у нас есть мировые религии, есть мистические традиции, а в их сердце — магические практики, многие из которых являются пережитками дорелигиозного мира, бывшими когда-то базовыми основами выживания и жизни на той земле в то время.
СОФИ СТРАНД: Тема, о которой я много пишу — это Иисус (Иешуа) как маг. Он был выходцем из Галилеи — региона, удаленного от городов и центров схоластического иудаизма, который гораздо более тесно связан с народными практиками. Люди, угнетаемые империей, изгнанники, лишенные своих земель, изнуренные болезнями и травмами, просто пытались свести концы с концами. У них не было времени на глубокие теологические изыскания; в первую очередь им нужно было заботиться о выживании своего тела.
В этом контексте я во многом опираюсь на труды ученого Джона Доминика Кроссана. Он провел масштабное исследование, изучив антропологические данные и первоисточники, касающиеся магических практик в Палестине периода Второго Храма. Кроссан утверждает, что единственное различие между магией и ортодоксальной религией заключается в том, что магия — это так называемая «малая традиция» (little tradition).
Это то, что приходится делать крестьянам, чтобы просто остаться в живых. У них нет времени на «акт религиозности» как таковой, потому что их главная задача — быть телами: им нужно добывать еду, залечивать раны, следить за тем, чтобы их жены выживали при родах. И я убеждена, что магия прежде всего направлена на сохранение жизни; она неразрывно связана с выживанием.
Религия же — это почти всегда элитарная практика. Роскошь. И довольно иронично, что именно религия стала доминирующей темой, хотя она не несет в себе практической пользы в вопросах того, как найти или вырастить пропитание. Если же вы посмотрите на магические практики, то увидите, что они сосредоточены на другом: как мне сонастроиться с ритмами природы? Как привести свое тело в согласие со сменой времен года?
ДЭВИД АБРАМ: Как мне найти воду?
СОФИ СТРАНД: Именно. И сейчас мы находимся в моменте времени, когда из-за изменения климата мы — хоть мы и отделены от прямого влияния погоды, сезонов или сельскохозяйственных циклов — будем становиться всё более и более чувствительными к ним. И я думаю, возможно, именно это понимание подталкивает людей к магии.
ДЭВИД АБРАМ: Да. И всё же в культуре в целом до сих пор — и на протяжении многих веков — сохраняется глубокое отвращение, страх перед магией. Точно так же, как существовал страх перед телом и воплощенностью: мысль о том, что кем бы я ни был помимо этого, если я тело — я подвержен всем «ударам и стрелам яростной судьбы», я уязвим, я умру.
Многих это беспокоит, но, как мне кажется, еще больше людей пугает именно эта уязвимость в настоящий момент, в постоянном обмене с другими — с другими людьми, другими существами, которые могут счесть меня слишком толстым или слишком худым, или «каким-то не таким». Мы уязвимы во многих смыслах перед недугами и болезнями, и всеми этими путями мы бежим от своей природной сути, потому что в ней есть нечто пугающее.
Это означает, что мир нам не подвластен, что на самом деле мы зависим от множества вещей вокруг — некоторые из них могут нас съесть (по-настоящему крупные существа, способные нас проглотить), и даже некоторые совсем крошечные, невидимые глазу существа, способные нас сгубить. И это чертовски пугает, поэтому мне хочется вообразить себя в каком-то гораздо более «чистом» модусе бытия.
СОФИ СТРАНД: Да, мне кажется, сейчас выкристаллизовывается тема: магия — это готовность сделать себя уязвимым перед стихиями и другими существами. Те моменты в моей жизни, которые я безоговорочно назвала бы магическими, были моментами, когда некое создание — животное, птица, медведь — вступало со мной в контакт таким образом, что это казалось опасным и рискованным. И меня просили стать частью истории, которую я никогда не смогла бы увидеть целиком. Я думаю, их магия — это когда другое существо приходит и говорит: «Станешь ли ты проводником для меня? Ты никогда не узнаешь, что именно ты делаешь. Но сделаешь ли ты это?»
Ты сказал в начале, что магия — это способ заставлять вещи случаться. Но магия — это еще и способ позволить твоему телу быть «бильярдным шаром» как частью вселенной. Ты не знаешь, какие силы ты толкаешь вперед, какую траекторию воспламеняешь. Но ты позволяешь тому медведю, который пришел и посмотрел на тебя, пройти сквозь тебя и использовать тебя как инструмент. Так что да, я думаю о магии как о способе сказать: «Хорошо, я буду инструментом, используй меня. Я сыграю музыку, которую сама никогда не смогу услышать».
Но это пугающая вещь. Вспомните муравья, которым овладевает кордицепс, превращая его в транспортное средство для гриба. Я нахожу это весьма магичным. Но это магия того рода, что гораздо масштабнее и рискованнее, чем наши упрощенные бинарные оппозиции добра и зла.
ДЭВИД АБРАМ: Да, безусловно. Я имею в виду, что в каком-то смысле мы говорим здесь о магии как о межвидовой коммуникации. Как о способности выйти за пределы единственного умвельта (umwelt) своего конкретного вида и вступить в контакт с иной формой чувствительности, иным стилем восприятия (sentience), что граничит с тем... и я хочу, чтобы мы продолжали удерживать все эти вещи вместе... что для меня является, пожалуй, самым глубоким смыслом магии. Это пришло ко мне во время моих странствий в качестве бродячего фокусника. Должен признаться — некоторые слушатели знают об этом, другие нет — мой интерес к этим вопросам вырос из моего ремесла иллюзиониста, мастера ловкости рук (sleight of hand).
Я был профессиональным иллюзионистом много лет, я оплачивал свое обучение в колледже, выступая с фокусами. Я был штатным магом в «Ресторане Элис», легендарном заведении в Беркшир-Хилс, штат Массачусетс, а затем начал выступать как странствующий маг сначала в Новой Англии, а потом и по всей Северной Америке. После второго курса я взял академический отпуск на год и путешествовал как бродячий фокусник по Европе и немного по Ближнему Востоку; вернувшись, я закончил обучение и снова отправился в путь — на этот раз через Юго-Восточную Азию, Шри-Ланку, Индонезию и Непал, стремясь встретиться с традиционными коренными магами, практикующими свое мастерство в глухих деревнях тех культур.
Но я подходил к ним не внешне — как исследователь или антрополог, — а как коллега, маг по праву. Как человек, одаренный навыками ловкости рук. Мне было любопытно: будет ли это хоть сколько-нибудь интересно традиционным магам, шаманам или колдунам, как мы иногда их называем? Хватит ли этого, чтобы пробудить их интерес? И на самом деле, этого хватило. Я оказался втянут во всё это гораздо глубже, чем ожидал: меня приглашали в дома эти чрезвычайно причудливые люди, которых в Индонезии называют «дукунами» (dukuns), а в Непале — «джхакри» (jhākris). Я просил их обменяться секретами и, в конечном итоге, участвовал в их церемониях.
И, как я уже сказал, я зашел слишком далеко, возможно, даже во вред себе. Но это определенно перевернуло мою жизнь с ног на голову. Я предпринял это путешествие, чтобы изучить использование магии в медицине, народном целительстве, в лечении болезней, но это глубочайшим образом трансформировалось в нечто иное — в интерес к магии как способу общения с другими животными, растениями, лесом, долиной, заболоченными землями. Те маги, которых я узнал — эта крошечная горстка людей, у которых мне посчастливилось учиться и с которыми я жил в самых разных культурах...
Оказалось, что хотя они и были целителями для жителей окрестных деревень, они понимали, что их более важная роль или функция — работать посредниками между человеческим миром и «более-чем-человеческим» сообществом (more-than-human collective). Под «более-чем-человеческим» сообществом в данном случае подразумевается не что-то сверхъестественное, а мир людей вместе со всеми остальными ходячими и ползающими существами, населяющими местный ландшафт, а также хлопающими крыльями и кричащими пернатыми над головой, и плавающими существами в водах вокруг островов Индонезии. Но также и «укорененные» силы: растения, травы, деревья, целые леса — всё это считалось живым, пробужденным и осознающим, причем не только то, что мы привыкли считать живым. Также река, сухое русло, плывущие над головой облака (особенно грозовые, которые часто призывают для дождя), горные склоны, скалы — всё, что мы можем почувствовать, считалось способным чувствовать и обладающим чувствительностью само по себе.
И маги, как мне показалось, Софи, были теми людьми, которые наиболее восприимчивы к зову этих «иных-чем-человеческие» стилей резонанса и витальности. Маги были чувствительными натурами (sensitives), наиболее восприимчивыми к этим «нечеловеческим» призывам; они могли улавливать от этих других существ легкий резонанс или вибрацию внутри собственного организма. И это позволяло им работать посредниками.
На самом деле, такие люди были бы беспомощны в центре деревни. Потому что другие люди, чьи нервные системы устроены точно так же, как их собственные, слишком похожи на них. И они улавливают слишком много от чужих нервных систем такой же формы. Но такая чувствительность идеально подходила для вступления в какое-то общение с лягушкой, пауком, белкой, волком или лесом. Именно это стало их основной ролью в общинах — охранять границу между человеческим и «более-чем-человеческим» миром. И в этом смысле мне кажется, что магия в своей самой глубокой сути неразрывно связана со встречей с иным стилем интеллекта, со способностью преодолевать чуждость между человеческим и «иным-чем-человеческий» типом опыта.
СОФИ СТРАНД: Мне это очень нравится. У меня возникло столько мыслей. Во-первых, мы живем в то время, когда «нейроотличность» (neurodivergent) - что бы это ни значило — сильно патологизируется или преподносится как сенсация. Считается, что это что-то, с чем нужно работать, что нужно менять, пока ты не вернешься к нормативному модусу участия в культуре. Но я думаю о том, что я выжила после ранней травмы, которая «открыла врата». Поэтому вместо того, чтобы гомогенизировать сенсорные стимулы, которые я получаю постоянно ради функционирования в человеческом обществе, я замечаю слишком много лягушек, ворон и ландшафтов; мир говорит постоянно, и я не могу это заглушить.
Я как раз думала о том, что знаю так много людей, которые чувствуют себя «слишком чувствительными», чей мозг слишком насторожен, у них СДВГ и всё прочее. В другое время это было бы способом познания, способом осознать, что мир говорит с нами. И, возможно, следовало бы прислушиваться ко всем этим разным голосам. В своей жизни я всегда стараюсь сказать себе: «Окей, моя нервная система очень возбуждена и бодрствует, я замечаю все колебания температуры и давления, я замечаю всех птиц, любые изменения, и я не могу не замечать, это слишком много информации».
И всё же, возможно, именно такая беглость восприятия и необходима. Некоторым людям нужно быть такими посредниками. Сейчас многие думают, что они — ходячая проблема. Но на самом деле они могут быть очень, очень настроены на магию. Всё дело в том, чтобы начать думать об этом немного иначе, сменить рамку восприятия.
ДЭВИД АБРАМ: Это чистая правда. Безусловно, те джхакри и дукуны, с которыми я проводил время, были теми, кого мы на Западе, в нашем «сверхцивилизованном» западном мире, назвали бы чрезмерно чувствительными и наверняка патологизировали бы их направо и налево. Даже в детстве их считали бы неспособными к обучению, страдающими дефицитом внимания, тяжелой дислексией, находящимися в аутистическом спектре — и всё в таком духе. Но в их родных культурах... я думаю, это связано с ощущением, что наше общество — я даже не назову нас «культурой», не знаю, заслуживает ли это название — где мы предполагаем, что всё нечеловеческое в основе своей инертно, неодушевлено или запрограммировано генами, что оно не совсем живое и далеко не такое пробужденное и осознанное, как ты... в таком обществе подобная чувствительность ни на что не годна.
Ты настолько порист, что постоянно впитываешь сигналы от других вещей, других существ. Но единственное место, где ты можешь это применить — это общение с другими людьми, с другими сознательными, живыми существами, которыми мы считаем только людей. Но это перегружает твои цепи, потому что чужая человеческая нервная система слишком похожа на твою. Ты постоянно считываешь чужие настроения, даже не глядя на людей: когда они входят в комнату в приподнятом настроении, ты, разговаривая с кем-то другим, тоже начинаешь чувствовать этот подъем, потому что ты порист, другие люди просачиваются сквозь тебя.
Так что подобная чувствительность, которая делает тебя беспомощным и сбивает с толку в обществе, считающем почти всё нечеловеческое неодушевленным, чрезвычайно функциональна в здоровой культуре — в культуре, достойной этого названия, которая знает, что пробуждено всё. Просто вещи очень отличаются друг от друга. И такая пористость, которая так легко впитывает состояния других людей («слишком легко»), может идеально подходить для того, чтобы обитать на краю общины или даже в самой лесной чаще.
Там, где одной рукой она может быть связана с человеческими делами на некотором расстоянии, а другой рукой — находиться в связи с дубами, мхами, микоризными грибами под землей и пернатыми. И это становится её работой — охранять эту границу, следить за тем, чтобы человеческое сообщество не брало у земли больше, чем возвращает ей молитвами, умилостивлениями или простыми практиками, подношениями и жестами общения. Это здоровая культура. Это те случаи, когда такие люди активно выполняют работу посредников.
СОФИ СТРАНД: Это интересно; я изучала всю мифологию Мерлина в Англии и была очарована тем, как множество разных фигур были объединены Гальфридом Монмутским в этот собирательный образ. Для меня всегда было очевидным, что он маг, потому что он — «житель изгороди» (hedge dweller). Он должен уйти в лес и сойти с ума; в «Жизни Мерлина» (Vita Merlini) и во всех оригинальных мифах он приходит и дает советы о том, как управлять королевством, но только после того, как пожил дикарем со свиньями и обезумел в лесу. Он черпает мудрость не из мира людей, он всегда получает её, возвращаясь в лес и раз за разом пересекая эту границу.
Я думаю, в этом многократном нарушении границы есть смысл: ты переносишь «споры» с одной стороны на другую, ты занимаешься перекрестным опылением. Это похоже на экотон (ecotone) — место, где две экосистемы резко переходят друг в друга; на этой утолщенной границе всегда гораздо больше биоразнообразия, там всегда больше птиц и рыб. Маг — это своего рода экотон между миром людей и «более-чем-человеческим» миром. Но у нас нет этих краев.
И к тому же мы не умеем правильно пересекать границы. Сейчас мы делаем это насильственно. В этом нет никакой пористости, когда что-то могло бы через мага перетекать обратно к нам. Это всегда односторонний процесс, что возвращает нас к твоему замечанию: многие способы изучения природы или магии происходят с дистанции (remove). Мы никогда не ожидаем, что мир ответит. Думаю, то, о чем ты говорил в связи с джхакри и дукунами — это знание того, что мир отвечает, что он будет давить на тебя в ответ, использовать тебя и тоже пересекать эту границу.
ДЭВИД АБРАМ: Да. Вся цель охраны этой границы — сделать так, чтобы она оставалась мембраной. Чтобы твоя пористость служила, так сказать, сохранению пористости границ человеческого сообщества, поддержанию их в состоянии мембраны, через которую постоянно идет обмен в обоих направлениях.
Твое упоминание историй о Мерлине напомнило мне о том огромном удовольствии, которое я получил, наткнувшись на... кажется, это был Т. Х. Уайт? Тот вариант, где Мерлин также обучает юного короля Артура (или Варта, как он его называет), превращая его в различных животных. И здесь снова маг — это тот, кто является экотоном, как ты говоришь; тот, кто работает на этом краю, практик межвидовой коммуникации.
Даже те весьма выродившиеся и надуманные формы сценической магии, которые мы встречаем сегодня в больших театрах, где фокусник достает кролика из шляпы или заставляет неожиданно появляться голубей, или даже люди вроде тех, что в Лас-Вегасе превращают тигров в кур, а потом возвращают тигров обратно... Даже они раскрывают нечто от этого исконного взаимообмена или исконного раппорта, который маг имеет с дикой природой, с «более-чем-человеческим», с тем, что не является только нами.
Но я бы сказал, что магия ловкости рук (sleight of hand) — простое ремесло работы пальцами с предметом, монетой, колодой карт, всегда с этими сугубо материальными вещами, которые иллюзионист затем растягивает в странные формы и искажения, — показывает, что даже в самых обычных, принимаемых как должное явлениях есть «инаковость», есть неисчерпаемая странность. Такой маг не просто имитирует магию, он работает с тем же медиумом, с которым работает коренной племенной колдун — с медиумом самого восприятия.
Если можно так выразиться, восприятие — это медиум мага, подобно тому как пигменты — медиум для живописца, а музыкальные тона — для композитора. Маг работает с этой податливой текстурой самого чувственного опыта, смещая чувства, открывая их, изменяя само ощущение встречи с чувственным миром. С какой целью? Можно спросить, и что ж — с целью обрести способность выйти за пределы чисто человеческого стиля опыта, почувствовать нечто от этого иного стиля: стиля белки или паучихи, прядущей космос из своего брюшка. И, возможно, обрести способность вступить в своего рода общение или коммуникацию с этим пауком, или с той желтой сосной (Ponderosa pine), или с целой осиновой рощей.
СОФИ СТРАНД: Я думаю о том, как я одержима фактом сильного акцента на божественном женском и женских фигурах в искусстве. И мне всегда хочется сказать, что на самом деле самым масштабным мотивом были териоморфы — гибриды человека и животного, а затем полифоническая иконография множества различных существ, создающих нечто вроде голобионта (holobiont), и уже потом — крошечные человечки-палочки. Я много думала об этом: головы с рогами, совиные глаза и лапы — это одни из самых ранних изображений человека. Но это не человек. Это то, о чем ты говорил — это своего рода межвидовой экотон.
Маг — это всегда не совсем человек; это всегда подразумевает рождение некоего составного существа, что на самом деле по сути своей, возможно, даже более научно обосновано. В этом-то всё и дело: магия и наука на самом деле необычайно тесно связаны, просто мы этого не понимаем. Мы состоим из большего количества бактериальных и грибковых клеток, чем из собственно человеческих; мы — «чувствующие кворум» (quorum sensing) микробные и мистические облака, удерживаемые вместе неким подобием кожного силуэта. И даже наше наследство таково: простые безъядерные бактерии когда-то поглотили друг друга.
Поэтому я часто думаю, что эти териоморфы невероятно точны с научной точки зрения. И что маг на самом деле — существо, невероятно осведомленное научно, которое понимает, что это никогда не только «мы» создаем тела или заставляем вещи случаться. Это всегда множество других существ, которых тебе приходится уговаривать. На самом деле, это так интересно: мой друг, которая участвует в курсе и является невероятным микологом, замужем за химиком-синтетиком. Ему приходится изучать очень сложную материю в лекарствах и молекулах и заставлять их делать определенные вещи.
И он объяснял мне это так: в какой-то момент это становится похоже на магию, ты как будто пытаешься убедить эти молекулы вести себя определенным образом. И он рассказал мне, что на самом деле было проведено исследование, согласно которому химики — это категория ученых, наиболее склонная верить в магию. Потому что, когда ты доходишь до определенной точки в научных исследованиях, ты понимаешь, что сотрудничаешь с существами, которых ты не понимаешь; возможно, у вас схожие цели, но это не неодушевленная материя. Это существа, у которых есть свои идеи, паттерны, склонности, и тебе приходится завлекать их и работать с ними.
ДЭВИД АБРАМ: Да. О, это великолепно. Безусловно, были ученые — я думаю, даже когда я рос — такие как Дайан Фосси, Джейн Гудолл, Бируте Галдикас, которая работала с орангутанами. Фосси работала с горными гориллами. Джейн Гудолл, конечно, с шимпанзе. То есть работа с другими приматами, в чем-то похожими на нас и в то же время такими непохожими. Эти женщины были искусны в общении — у них не было интереса сохранять отстраненную дистанцию от того, что они изучали, и просто подвергать своих подопытных архаичному статистическому анализу поведения.
Им действительно было интересно «стать своими», войти в их стаю, прочувствовать и найти способы внедрить, воплотить себя в этих сообществах как глубокие участники. И я полагаю, что наши лучшие ученые сегодня делают то же самое — не только с приматами, но и с китообразными, с насекомыми, пауками... ну, я надеюсь, что многие — с микробным миром, с миром грибов. То есть ученые начинают действовать как посредники, переводя для нас, вовсе не стремясь «разгадать» в каком-то тоталитарном смысле, что происходит, а скорее — как нам общаться с этой иной формой восприятия (sentience)?
И это кажется тем краем, где даже сами естественные науки перерастают свою «подростковую фазу» и становятся чем-то более зрелым. Уходят от того подросткового порыва обездвижить объект изучения под пинцетом, направить на него свет прожекторов и потребовать, чтобы он рассказал тебе, что он такое. Вместо этого наука, кажется, приходит к зрелому признанию того, что мы никогда не постигнем этот мир во всей его полноте. Какая глупая идея — ведь мы сами являемся частью этого мира. И лучшее, чего мы можем достичь — это научиться быть лучшими гражданами этой биосферы. Таким образом, эти ученые выступают переводчиками: переводят наши человеческие пути тем существам, которых они изучают, и переводят языки, дискурсы или странные стили меток этих существ на человеческий лад.
Это была бы прекрасная новая модальность науки — наука, поставленная на службу не только людям и нашим собственным желаниям и мечтам, но наука, практикующаяся от имени всего земного сообщества. Я надеюсь, что это происходит.
СОФИ СТРАНД: Я тоже. И я как раз подумала о Барбаре Мак-Клинток, которая «видела сны» вместе с растениями, пыталась действовать как они и превращала свое тело в них. Я думаю обо всех этих способах, когда тебе приходится быть «нелепым», чтобы действительно заниматься хорошей наукой или хорошим исследованием.
Но я также думаю, что мы слишком сфокусированы на прогрессе и результатах. А я считаю, что дело не в получении результатов или в том, чтобы что-то произошло. Дело в открытии канала, диалога: как использовать эти инструменты, эти научные инструменты как способы ведения разговора, а не как аксессуары для того, чтобы заставить что-то случиться исключительно ради вашей выгоды. Итак: уберите цель, откройте диалог.
ДЭВИД АБРАМ: Изучать заболоченные земли не для того, чтобы выяснить, как именно это болото устроено само по себе (как будто я зритель, смотрящий спектакль и способный разобрать его и собрать обратно для своих целей или целей корпорации), а изучать болото именно для того, чтобы узнать: как болота и люди могут жить в близости друг с другом и процветать?
Изучать горбатого кита не для того, чтобы понять, что заставляет его «тикать», как он работает сам по себе, словно это большой сложный механизм, а изучать горбачей, чтобы различить, как мы и они можем жить в одном мире, не уничтожая друг друга. Как люди могут жить в мире, который позволяет и дает силу самим горбатым китам процветать вместе со всеми их сородичами и соседями.
СОФИ СТРАНД: Думаю, то, что я слышу и чувствую, — это некая скромность магии: ты никогда не поймешь всего, но ты будешь участником. И это то, что я люблю: тебе не нужно понимать, почему это действие является правильным для создания наилучшего взаимодействия между тобой и китами. Всё, что тебе нужно знать, — это то, что таков следующий шаг.
То есть ты скромен в том плане, что, учитывая твой организм, твой размер, твой умвельт (umwelt), твой сенсорный аппарат, ты никогда не сможешь увидеть всего. Но красота и магия заключаются в знании того, что ты служишь, что ты — часть разговора, что, возможно, ты — слово в синтаксисе, который является многовидовым.
ДЭВИД АБРАМ: Да, это звучит правильно. Если среди нашего рода, среди людей, есть маги-посредники, то весьма вероятно, что такие маги найдутся и среди других видов животных, и, без сомнения, среди растений, грибов и прочих.
Я вспоминаю время, когда несколько лет жил в Северных Скалистых горах. На мой взгляд, на Земле нет звука более завораживающего, чем рев оленей-эльков, их осенний трубный зов. Я хотел бы уметь подражать ему, но не могу — это своего рода спираль, уходящая вверх на обертонах к самым границам нашего слуха, а затем падающая в это гортанное ворчание, в котором чувствуется мощь огромного пещерообразного тела. Слышать, как трубят сразу несколько оленей... Что ж, я жил там достаточно долго, чтобы слышать рассказы об одном конкретном олене, чей рев был прекраснее всех остальных.
Он был легендой — олень, который также снова и снова показывался охотникам в сезон охоты; они пытались подстрелить его, но никому не удавалось пустить в него пулю. Он просто растворялся — был виден, а затем растворялся в лесу. Однажды я был в горах недалеко от дома с местным другом, и я услышал этого оленя — услышал рев, более полнотелый и совершенно неземной, чем любой другой, что я слышал раньше. И друг сказал: «Да, это он». Но я так его и не увидел. Я гадал: один ли это из тех самых существ?
У меня много подобных примеров. В Индонезии на полуострове Пангандаран, выступающем из южного побережья Явы, были обезьяны, которые иногда следовали за тобой по ветвям деревьев. Когда я гулял, я обнаруживал обезьян, сопровождавших меня сверху. Местные жители просили меня не ходить в тот лес, потому что там был один самец, о котором мне рассказывали — он настолько дикий, что просто прыгает вниз и срывает очки с лиц посетителей. Им приходилось организовывать поисковые группы, чтобы найти людей, которые бродили по полуострову почти вслепую. Они видели, что я ношу очки, и умоляли меня не ходить туда, но я всё равно пошел.
Но та конкретная обезьяна, тот конкретный олень... Я задаюсь вопросом: не являются ли они особенно чуткими, интенсивно любопытными по отношению к другим видам, к нам и остальным? Не являются ли определенные особи существами «того же толка», что и колдун или маг-посредник? И если это правда, то, возможно, в каком-то смысле они образуют вид внутри самих себя. Возможно, человеческие маги — не обязательно в полной мере люди, их «родным» видом может быть олень, жаба или обезьяна. Или, может быть, у них вообще нет родного вида, потому что они способны скользить от одного вида к другому, превращая свои руки в плавники или когти, а затем снова в руки.
Именно так многие деревенские жители в Индонезии видели своих магов и поэтому обходили их за версту, хотя эти дукуны могли вернуть тебе здоровье, если ты болен. Но если у тебя нет реальной нужды в приеме у конкретного джхакри в Гималаях или дукуна в Индонезии, лучше не приближаться и не подходить слишком близко, потому что в этих людях есть что-то действительно странное. И мое ощущение было таким: именно так традиционные маги обеспечивают свою приватность. Они вовсе не мешают распространению этих слухов, потому что это дает им уединение, чтобы люди не заваливали их бесконечными просьбами о ритуальной помощи.
Но я гадаю: не выходят ли они иногда просто вовне, не обретают ли крылья, чтобы парить в ночи и исследовать другие части земли, возвращаясь домой к рассвету?
СОФИ СТРАНД: Именно. И сейчас мы находимся в моменте времени, когда из-за изменения климата мы — хоть мы и отделены от прямого влияния погоды, сезонов или сельскохозяйственных циклов — будем становиться всё более и более чувствительными к ним. И я думаю, возможно, именно это понимание подталкивает людей к магии.
ДЭВИД АБРАМ: Да. И всё же в культуре в целом до сих пор — и на протяжении многих веков — сохраняется глубокое отвращение, страх перед магией. Точно так же, как существовал страх перед телом и воплощенностью: мысль о том, что кем бы я ни был помимо этого, если я тело — я подвержен всем «ударам и стрелам яростной судьбы», я уязвим, я умру.
Многих это беспокоит, но, как мне кажется, еще больше людей пугает именно эта уязвимость в настоящий момент, в постоянном обмене с другими — с другими людьми, другими существами, которые могут счесть меня слишком толстым или слишком худым, или «каким-то не таким». Мы уязвимы во многих смыслах перед недугами и болезнями, и всеми этими путями мы бежим от своей природной сути, потому что в ней есть нечто пугающее.
Это означает, что мир нам не подвластен, что на самом деле мы зависим от множества вещей вокруг — некоторые из них могут нас съесть (по-настоящему крупные существа, способные нас проглотить), и даже некоторые совсем крошечные, невидимые глазу существа, способные нас сгубить. И это чертовски пугает, поэтому мне хочется вообразить себя в каком-то гораздо более «чистом» модусе бытия.
СОФИ СТРАНД: Да, мне кажется, сейчас выкристаллизовывается тема: магия — это готовность сделать себя уязвимым перед стихиями и другими существами. Те моменты в моей жизни, которые я безоговорочно назвала бы магическими, были моментами, когда некое создание — животное, птица, медведь — вступало со мной в контакт таким образом, что это казалось опасным и рискованным. И меня просили стать частью истории, которую я никогда не смогла бы увидеть целиком. Я думаю, их магия — это когда другое существо приходит и говорит: «Станешь ли ты проводником для меня? Ты никогда не узнаешь, что именно ты делаешь. Но сделаешь ли ты это?»
Ты сказал в начале, что магия — это способ заставлять вещи случаться. Но магия — это еще и способ позволить твоему телу быть «бильярдным шаром» как частью вселенной. Ты не знаешь, какие силы ты толкаешь вперед, какую траекторию воспламеняешь. Но ты позволяешь тому медведю, который пришел и посмотрел на тебя, пройти сквозь тебя и использовать тебя как инструмент. Так что да, я думаю о магии как о способе сказать: «Хорошо, я буду инструментом, используй меня. Я сыграю музыку, которую сама никогда не смогу услышать».
Но это пугающая вещь. Вспомните муравья, которым овладевает кордицепс, превращая его в транспортное средство для гриба. Я нахожу это весьма магичным. Но это магия того рода, что гораздо масштабнее и рискованнее, чем наши упрощенные бинарные оппозиции добра и зла.
ДЭВИД АБРАМ: Да, безусловно. Я имею в виду, что в каком-то смысле мы говорим здесь о магии как о межвидовой коммуникации. Как о способности выйти за пределы единственного умвельта (umwelt) своего конкретного вида и вступить в контакт с иной формой чувствительности, иным стилем восприятия (sentience), что граничит с тем... и я хочу, чтобы мы продолжали удерживать все эти вещи вместе... что для меня является, пожалуй, самым глубоким смыслом магии. Это пришло ко мне во время моих странствий в качестве бродячего фокусника. Должен признаться — некоторые слушатели знают об этом, другие нет — мой интерес к этим вопросам вырос из моего ремесла иллюзиониста, мастера ловкости рук (sleight of hand).
Я был профессиональным иллюзионистом много лет, я оплачивал свое обучение в колледже, выступая с фокусами. Я был штатным магом в «Ресторане Элис», легендарном заведении в Беркшир-Хилс, штат Массачусетс, а затем начал выступать как странствующий маг сначала в Новой Англии, а потом и по всей Северной Америке. После второго курса я взял академический отпуск на год и путешествовал как бродячий фокусник по Европе и немного по Ближнему Востоку; вернувшись, я закончил обучение и снова отправился в путь — на этот раз через Юго-Восточную Азию, Шри-Ланку, Индонезию и Непал, стремясь встретиться с традиционными коренными магами, практикующими свое мастерство в глухих деревнях тех культур.
Но я подходил к ним не внешне — как исследователь или антрополог, — а как коллега, маг по праву. Как человек, одаренный навыками ловкости рук. Мне было любопытно: будет ли это хоть сколько-нибудь интересно традиционным магам, шаманам или колдунам, как мы иногда их называем? Хватит ли этого, чтобы пробудить их интерес? И на самом деле, этого хватило. Я оказался втянут во всё это гораздо глубже, чем ожидал: меня приглашали в дома эти чрезвычайно причудливые люди, которых в Индонезии называют «дукунами» (dukuns), а в Непале — «джхакри» (jhākris). Я просил их обменяться секретами и, в конечном итоге, участвовал в их церемониях.
И, как я уже сказал, я зашел слишком далеко, возможно, даже во вред себе. Но это определенно перевернуло мою жизнь с ног на голову. Я предпринял это путешествие, чтобы изучить использование магии в медицине, народном целительстве, в лечении болезней, но это глубочайшим образом трансформировалось в нечто иное — в интерес к магии как способу общения с другими животными, растениями, лесом, долиной, заболоченными землями. Те маги, которых я узнал — эта крошечная горстка людей, у которых мне посчастливилось учиться и с которыми я жил в самых разных культурах...
Оказалось, что хотя они и были целителями для жителей окрестных деревень, они понимали, что их более важная роль или функция — работать посредниками между человеческим миром и «более-чем-человеческим» сообществом (more-than-human collective). Под «более-чем-человеческим» сообществом в данном случае подразумевается не что-то сверхъестественное, а мир людей вместе со всеми остальными ходячими и ползающими существами, населяющими местный ландшафт, а также хлопающими крыльями и кричащими пернатыми над головой, и плавающими существами в водах вокруг островов Индонезии. Но также и «укорененные» силы: растения, травы, деревья, целые леса — всё это считалось живым, пробужденным и осознающим, причем не только то, что мы привыкли считать живым. Также река, сухое русло, плывущие над головой облака (особенно грозовые, которые часто призывают для дождя), горные склоны, скалы — всё, что мы можем почувствовать, считалось способным чувствовать и обладающим чувствительностью само по себе.
И маги, как мне показалось, Софи, были теми людьми, которые наиболее восприимчивы к зову этих «иных-чем-человеческие» стилей резонанса и витальности. Маги были чувствительными натурами (sensitives), наиболее восприимчивыми к этим «нечеловеческим» призывам; они могли улавливать от этих других существ легкий резонанс или вибрацию внутри собственного организма. И это позволяло им работать посредниками.
На самом деле, такие люди были бы беспомощны в центре деревни. Потому что другие люди, чьи нервные системы устроены точно так же, как их собственные, слишком похожи на них. И они улавливают слишком много от чужих нервных систем такой же формы. Но такая чувствительность идеально подходила для вступления в какое-то общение с лягушкой, пауком, белкой, волком или лесом. Именно это стало их основной ролью в общинах — охранять границу между человеческим и «более-чем-человеческим» миром. И в этом смысле мне кажется, что магия в своей самой глубокой сути неразрывно связана со встречей с иным стилем интеллекта, со способностью преодолевать чуждость между человеческим и «иным-чем-человеческий» типом опыта.
СОФИ СТРАНД: Мне это очень нравится. У меня возникло столько мыслей. Во-первых, мы живем в то время, когда «нейроотличность» (neurodivergent) - что бы это ни значило — сильно патологизируется или преподносится как сенсация. Считается, что это что-то, с чем нужно работать, что нужно менять, пока ты не вернешься к нормативному модусу участия в культуре. Но я думаю о том, что я выжила после ранней травмы, которая «открыла врата». Поэтому вместо того, чтобы гомогенизировать сенсорные стимулы, которые я получаю постоянно ради функционирования в человеческом обществе, я замечаю слишком много лягушек, ворон и ландшафтов; мир говорит постоянно, и я не могу это заглушить.
Я как раз думала о том, что знаю так много людей, которые чувствуют себя «слишком чувствительными», чей мозг слишком насторожен, у них СДВГ и всё прочее. В другое время это было бы способом познания, способом осознать, что мир говорит с нами. И, возможно, следовало бы прислушиваться ко всем этим разным голосам. В своей жизни я всегда стараюсь сказать себе: «Окей, моя нервная система очень возбуждена и бодрствует, я замечаю все колебания температуры и давления, я замечаю всех птиц, любые изменения, и я не могу не замечать, это слишком много информации».
И всё же, возможно, именно такая беглость восприятия и необходима. Некоторым людям нужно быть такими посредниками. Сейчас многие думают, что они — ходячая проблема. Но на самом деле они могут быть очень, очень настроены на магию. Всё дело в том, чтобы начать думать об этом немного иначе, сменить рамку восприятия.
ДЭВИД АБРАМ: Это чистая правда. Безусловно, те джхакри и дукуны, с которыми я проводил время, были теми, кого мы на Западе, в нашем «сверхцивилизованном» западном мире, назвали бы чрезмерно чувствительными и наверняка патологизировали бы их направо и налево. Даже в детстве их считали бы неспособными к обучению, страдающими дефицитом внимания, тяжелой дислексией, находящимися в аутистическом спектре — и всё в таком духе. Но в их родных культурах... я думаю, это связано с ощущением, что наше общество — я даже не назову нас «культурой», не знаю, заслуживает ли это название — где мы предполагаем, что всё нечеловеческое в основе своей инертно, неодушевлено или запрограммировано генами, что оно не совсем живое и далеко не такое пробужденное и осознанное, как ты... в таком обществе подобная чувствительность ни на что не годна.
Ты настолько порист, что постоянно впитываешь сигналы от других вещей, других существ. Но единственное место, где ты можешь это применить — это общение с другими людьми, с другими сознательными, живыми существами, которыми мы считаем только людей. Но это перегружает твои цепи, потому что чужая человеческая нервная система слишком похожа на твою. Ты постоянно считываешь чужие настроения, даже не глядя на людей: когда они входят в комнату в приподнятом настроении, ты, разговаривая с кем-то другим, тоже начинаешь чувствовать этот подъем, потому что ты порист, другие люди просачиваются сквозь тебя.
Так что подобная чувствительность, которая делает тебя беспомощным и сбивает с толку в обществе, считающем почти всё нечеловеческое неодушевленным, чрезвычайно функциональна в здоровой культуре — в культуре, достойной этого названия, которая знает, что пробуждено всё. Просто вещи очень отличаются друг от друга. И такая пористость, которая так легко впитывает состояния других людей («слишком легко»), может идеально подходить для того, чтобы обитать на краю общины или даже в самой лесной чаще.
Там, где одной рукой она может быть связана с человеческими делами на некотором расстоянии, а другой рукой — находиться в связи с дубами, мхами, микоризными грибами под землей и пернатыми. И это становится её работой — охранять эту границу, следить за тем, чтобы человеческое сообщество не брало у земли больше, чем возвращает ей молитвами, умилостивлениями или простыми практиками, подношениями и жестами общения. Это здоровая культура. Это те случаи, когда такие люди активно выполняют работу посредников.
СОФИ СТРАНД: Это интересно; я изучала всю мифологию Мерлина в Англии и была очарована тем, как множество разных фигур были объединены Гальфридом Монмутским в этот собирательный образ. Для меня всегда было очевидным, что он маг, потому что он — «житель изгороди» (hedge dweller). Он должен уйти в лес и сойти с ума; в «Жизни Мерлина» (Vita Merlini) и во всех оригинальных мифах он приходит и дает советы о том, как управлять королевством, но только после того, как пожил дикарем со свиньями и обезумел в лесу. Он черпает мудрость не из мира людей, он всегда получает её, возвращаясь в лес и раз за разом пересекая эту границу.
Я думаю, в этом многократном нарушении границы есть смысл: ты переносишь «споры» с одной стороны на другую, ты занимаешься перекрестным опылением. Это похоже на экотон (ecotone) — место, где две экосистемы резко переходят друг в друга; на этой утолщенной границе всегда гораздо больше биоразнообразия, там всегда больше птиц и рыб. Маг — это своего рода экотон между миром людей и «более-чем-человеческим» миром. Но у нас нет этих краев.
И к тому же мы не умеем правильно пересекать границы. Сейчас мы делаем это насильственно. В этом нет никакой пористости, когда что-то могло бы через мага перетекать обратно к нам. Это всегда односторонний процесс, что возвращает нас к твоему замечанию: многие способы изучения природы или магии происходят с дистанции (remove). Мы никогда не ожидаем, что мир ответит. Думаю, то, о чем ты говорил в связи с джхакри и дукунами — это знание того, что мир отвечает, что он будет давить на тебя в ответ, использовать тебя и тоже пересекать эту границу.
ДЭВИД АБРАМ: Да. Вся цель охраны этой границы — сделать так, чтобы она оставалась мембраной. Чтобы твоя пористость служила, так сказать, сохранению пористости границ человеческого сообщества, поддержанию их в состоянии мембраны, через которую постоянно идет обмен в обоих направлениях.
Твое упоминание историй о Мерлине напомнило мне о том огромном удовольствии, которое я получил, наткнувшись на... кажется, это был Т. Х. Уайт? Тот вариант, где Мерлин также обучает юного короля Артура (или Варта, как он его называет), превращая его в различных животных. И здесь снова маг — это тот, кто является экотоном, как ты говоришь; тот, кто работает на этом краю, практик межвидовой коммуникации.
Даже те весьма выродившиеся и надуманные формы сценической магии, которые мы встречаем сегодня в больших театрах, где фокусник достает кролика из шляпы или заставляет неожиданно появляться голубей, или даже люди вроде тех, что в Лас-Вегасе превращают тигров в кур, а потом возвращают тигров обратно... Даже они раскрывают нечто от этого исконного взаимообмена или исконного раппорта, который маг имеет с дикой природой, с «более-чем-человеческим», с тем, что не является только нами.
Но я бы сказал, что магия ловкости рук (sleight of hand) — простое ремесло работы пальцами с предметом, монетой, колодой карт, всегда с этими сугубо материальными вещами, которые иллюзионист затем растягивает в странные формы и искажения, — показывает, что даже в самых обычных, принимаемых как должное явлениях есть «инаковость», есть неисчерпаемая странность. Такой маг не просто имитирует магию, он работает с тем же медиумом, с которым работает коренной племенной колдун — с медиумом самого восприятия.
Если можно так выразиться, восприятие — это медиум мага, подобно тому как пигменты — медиум для живописца, а музыкальные тона — для композитора. Маг работает с этой податливой текстурой самого чувственного опыта, смещая чувства, открывая их, изменяя само ощущение встречи с чувственным миром. С какой целью? Можно спросить, и что ж — с целью обрести способность выйти за пределы чисто человеческого стиля опыта, почувствовать нечто от этого иного стиля: стиля белки или паучихи, прядущей космос из своего брюшка. И, возможно, обрести способность вступить в своего рода общение или коммуникацию с этим пауком, или с той желтой сосной (Ponderosa pine), или с целой осиновой рощей.
СОФИ СТРАНД: Я думаю о том, как я одержима фактом сильного акцента на божественном женском и женских фигурах в искусстве. И мне всегда хочется сказать, что на самом деле самым масштабным мотивом были териоморфы — гибриды человека и животного, а затем полифоническая иконография множества различных существ, создающих нечто вроде голобионта (holobiont), и уже потом — крошечные человечки-палочки. Я много думала об этом: головы с рогами, совиные глаза и лапы — это одни из самых ранних изображений человека. Но это не человек. Это то, о чем ты говорил — это своего рода межвидовой экотон.
Маг — это всегда не совсем человек; это всегда подразумевает рождение некоего составного существа, что на самом деле по сути своей, возможно, даже более научно обосновано. В этом-то всё и дело: магия и наука на самом деле необычайно тесно связаны, просто мы этого не понимаем. Мы состоим из большего количества бактериальных и грибковых клеток, чем из собственно человеческих; мы — «чувствующие кворум» (quorum sensing) микробные и мистические облака, удерживаемые вместе неким подобием кожного силуэта. И даже наше наследство таково: простые безъядерные бактерии когда-то поглотили друг друга.
Поэтому я часто думаю, что эти териоморфы невероятно точны с научной точки зрения. И что маг на самом деле — существо, невероятно осведомленное научно, которое понимает, что это никогда не только «мы» создаем тела или заставляем вещи случаться. Это всегда множество других существ, которых тебе приходится уговаривать. На самом деле, это так интересно: мой друг, которая участвует в курсе и является невероятным микологом, замужем за химиком-синтетиком. Ему приходится изучать очень сложную материю в лекарствах и молекулах и заставлять их делать определенные вещи.
И он объяснял мне это так: в какой-то момент это становится похоже на магию, ты как будто пытаешься убедить эти молекулы вести себя определенным образом. И он рассказал мне, что на самом деле было проведено исследование, согласно которому химики — это категория ученых, наиболее склонная верить в магию. Потому что, когда ты доходишь до определенной точки в научных исследованиях, ты понимаешь, что сотрудничаешь с существами, которых ты не понимаешь; возможно, у вас схожие цели, но это не неодушевленная материя. Это существа, у которых есть свои идеи, паттерны, склонности, и тебе приходится завлекать их и работать с ними.
ДЭВИД АБРАМ: Да. О, это великолепно. Безусловно, были ученые — я думаю, даже когда я рос — такие как Дайан Фосси, Джейн Гудолл, Бируте Галдикас, которая работала с орангутанами. Фосси работала с горными гориллами. Джейн Гудолл, конечно, с шимпанзе. То есть работа с другими приматами, в чем-то похожими на нас и в то же время такими непохожими. Эти женщины были искусны в общении — у них не было интереса сохранять отстраненную дистанцию от того, что они изучали, и просто подвергать своих подопытных архаичному статистическому анализу поведения.
Им действительно было интересно «стать своими», войти в их стаю, прочувствовать и найти способы внедрить, воплотить себя в этих сообществах как глубокие участники. И я полагаю, что наши лучшие ученые сегодня делают то же самое — не только с приматами, но и с китообразными, с насекомыми, пауками... ну, я надеюсь, что многие — с микробным миром, с миром грибов. То есть ученые начинают действовать как посредники, переводя для нас, вовсе не стремясь «разгадать» в каком-то тоталитарном смысле, что происходит, а скорее — как нам общаться с этой иной формой восприятия (sentience)?
И это кажется тем краем, где даже сами естественные науки перерастают свою «подростковую фазу» и становятся чем-то более зрелым. Уходят от того подросткового порыва обездвижить объект изучения под пинцетом, направить на него свет прожекторов и потребовать, чтобы он рассказал тебе, что он такое. Вместо этого наука, кажется, приходит к зрелому признанию того, что мы никогда не постигнем этот мир во всей его полноте. Какая глупая идея — ведь мы сами являемся частью этого мира. И лучшее, чего мы можем достичь — это научиться быть лучшими гражданами этой биосферы. Таким образом, эти ученые выступают переводчиками: переводят наши человеческие пути тем существам, которых они изучают, и переводят языки, дискурсы или странные стили меток этих существ на человеческий лад.
Это была бы прекрасная новая модальность науки — наука, поставленная на службу не только людям и нашим собственным желаниям и мечтам, но наука, практикующаяся от имени всего земного сообщества. Я надеюсь, что это происходит.
СОФИ СТРАНД: Я тоже. И я как раз подумала о Барбаре Мак-Клинток, которая «видела сны» вместе с растениями, пыталась действовать как они и превращала свое тело в них. Я думаю обо всех этих способах, когда тебе приходится быть «нелепым», чтобы действительно заниматься хорошей наукой или хорошим исследованием.
Но я также думаю, что мы слишком сфокусированы на прогрессе и результатах. А я считаю, что дело не в получении результатов или в том, чтобы что-то произошло. Дело в открытии канала, диалога: как использовать эти инструменты, эти научные инструменты как способы ведения разговора, а не как аксессуары для того, чтобы заставить что-то случиться исключительно ради вашей выгоды. Итак: уберите цель, откройте диалог.
ДЭВИД АБРАМ: Изучать заболоченные земли не для того, чтобы выяснить, как именно это болото устроено само по себе (как будто я зритель, смотрящий спектакль и способный разобрать его и собрать обратно для своих целей или целей корпорации), а изучать болото именно для того, чтобы узнать: как болота и люди могут жить в близости друг с другом и процветать?
Изучать горбатого кита не для того, чтобы понять, что заставляет его «тикать», как он работает сам по себе, словно это большой сложный механизм, а изучать горбачей, чтобы различить, как мы и они можем жить в одном мире, не уничтожая друг друга. Как люди могут жить в мире, который позволяет и дает силу самим горбатым китам процветать вместе со всеми их сородичами и соседями.
СОФИ СТРАНД: Думаю, то, что я слышу и чувствую, — это некая скромность магии: ты никогда не поймешь всего, но ты будешь участником. И это то, что я люблю: тебе не нужно понимать, почему это действие является правильным для создания наилучшего взаимодействия между тобой и китами. Всё, что тебе нужно знать, — это то, что таков следующий шаг.
То есть ты скромен в том плане, что, учитывая твой организм, твой размер, твой умвельт (umwelt), твой сенсорный аппарат, ты никогда не сможешь увидеть всего. Но красота и магия заключаются в знании того, что ты служишь, что ты — часть разговора, что, возможно, ты — слово в синтаксисе, который является многовидовым.
ДЭВИД АБРАМ: Да, это звучит правильно. Если среди нашего рода, среди людей, есть маги-посредники, то весьма вероятно, что такие маги найдутся и среди других видов животных, и, без сомнения, среди растений, грибов и прочих.
Я вспоминаю время, когда несколько лет жил в Северных Скалистых горах. На мой взгляд, на Земле нет звука более завораживающего, чем рев оленей-эльков, их осенний трубный зов. Я хотел бы уметь подражать ему, но не могу — это своего рода спираль, уходящая вверх на обертонах к самым границам нашего слуха, а затем падающая в это гортанное ворчание, в котором чувствуется мощь огромного пещерообразного тела. Слышать, как трубят сразу несколько оленей... Что ж, я жил там достаточно долго, чтобы слышать рассказы об одном конкретном олене, чей рев был прекраснее всех остальных.
Он был легендой — олень, который также снова и снова показывался охотникам в сезон охоты; они пытались подстрелить его, но никому не удавалось пустить в него пулю. Он просто растворялся — был виден, а затем растворялся в лесу. Однажды я был в горах недалеко от дома с местным другом, и я услышал этого оленя — услышал рев, более полнотелый и совершенно неземной, чем любой другой, что я слышал раньше. И друг сказал: «Да, это он». Но я так его и не увидел. Я гадал: один ли это из тех самых существ?
У меня много подобных примеров. В Индонезии на полуострове Пангандаран, выступающем из южного побережья Явы, были обезьяны, которые иногда следовали за тобой по ветвям деревьев. Когда я гулял, я обнаруживал обезьян, сопровождавших меня сверху. Местные жители просили меня не ходить в тот лес, потому что там был один самец, о котором мне рассказывали — он настолько дикий, что просто прыгает вниз и срывает очки с лиц посетителей. Им приходилось организовывать поисковые группы, чтобы найти людей, которые бродили по полуострову почти вслепую. Они видели, что я ношу очки, и умоляли меня не ходить туда, но я всё равно пошел.
Но та конкретная обезьяна, тот конкретный олень... Я задаюсь вопросом: не являются ли они особенно чуткими, интенсивно любопытными по отношению к другим видам, к нам и остальным? Не являются ли определенные особи существами «того же толка», что и колдун или маг-посредник? И если это правда, то, возможно, в каком-то смысле они образуют вид внутри самих себя. Возможно, человеческие маги — не обязательно в полной мере люди, их «родным» видом может быть олень, жаба или обезьяна. Или, может быть, у них вообще нет родного вида, потому что они способны скользить от одного вида к другому, превращая свои руки в плавники или когти, а затем снова в руки.
Именно так многие деревенские жители в Индонезии видели своих магов и поэтому обходили их за версту, хотя эти дукуны могли вернуть тебе здоровье, если ты болен. Но если у тебя нет реальной нужды в приеме у конкретного джхакри в Гималаях или дукуна в Индонезии, лучше не приближаться и не подходить слишком близко, потому что в этих людях есть что-то действительно странное. И мое ощущение было таким: именно так традиционные маги обеспечивают свою приватность. Они вовсе не мешают распространению этих слухов, потому что это дает им уединение, чтобы люди не заваливали их бесконечными просьбами о ритуальной помощи.
Но я гадаю: не выходят ли они иногда просто вовне, не обретают ли крылья, чтобы парить в ночи и исследовать другие части земли, возвращаясь домой к рассвету?
СОФИ СТРАНД: Когда я читала ваши работы — кажется, вы говорили об этом в «Становлении животным» (Becoming Animal), — одной из самых поразительных мыслей для меня была та, что животные тоже выполняют эту работу. И для меня это стало тем самым сдвигом парадигмы. Пониманием того, что мы не единственные, кто участвует в диалоге. Я также думаю, что прямо сейчас эти животные идут на чрезвычайный риск, чтобы связаться с нами, и мы должны уважать это; уважать животных, которые прорываются сквозь границы и приходят в города…
Однажды я ехала через довольно промышленную зону, и ночью из-за магазина прямо перед моей машиной выбежал олень. И я подумала: «Тебе пришлось через многое пройти, чтобы добраться сюда, и я остановлюсь и по-настоящему уважу этот риск, на который ты пошел, чтобы вступить в контакт со мной». Интересно думать о том, каких усилий стоит этим магам прорваться к нам, учитывая, сколько преград мы возвели, чтобы не пускать их.
Еще я думала о микробах и вирусах: в мире, где мы создали столько препятствий для этих магов, «малые сего» — вирусы, бактерии и грибы — словно говорят: «О, мы можем пройти сквозь ваши границы, мы можем войти в ваше тело и установить контакт». И как человек, который был уязвим для пугающих вирусов и инфекций, которые едва не убили меня, я могу сказать: это тоже был контакт со стороны необычайно могущественного мага, которому было что сказать. Я бы не стала слушать, стой он в другом конце комнаты, поэтому ему пришлось войти в саму мою плоть и вещать мне прямо в барабанную перепонку.
ДЭВИД АБРАМ: Что ж, я тоже «проницаем». Как вы знаете, Софи, я живу с болезнью Лайма на поздней стадии, которая в разные периоды моей жизни наносила удар по самым разным органам. Я вырос на Лонг-Айленде еще до того, как болезнь Лайма была официально открыта; именно там был центр распространения этого недуга. Болезнь ли это? Или просто измененное состояние? Эти иные существа входят в тебя и завладевают тобой. Оказывается, Лайм — это не просто одна спирохетная бактерия, а целый сонм патогенов, которые приходят вместе со спирохетой, когда клещ впивается в твою плоть.
И мне приходилось бороться с этим и размышлять: когда я говорю, осознаю что-то или размышляю, как сейчас, — насколько это «я»? А насколько это чертова спирохета Лайма? Насколько это та горстка других существ, что танцуют вместе с Лаймом? Я годами пытался избавиться от этого «нашествия», не зная толком, чем болен (диагноз мне поставили лишь 12–13 лет назад), но задолго до этого я начал просто договариваться с этими существами. Я говорил: «Слушайте, ладно, я признаю, что я — ходячее болото».
В любом случае, я состою из множества других существ. Добро пожаловать в район. Если вы просто оставите меня в покое, я с радостью оставлю в покое вас и не буду закидывать вас мегадозами антибиотиков. Просто ведите себя смирно, не раскачивайте лодку слишком сильно, и я сделаю всё возможное, чтобы уважать ваше присутствие здесь. Но в какой-то момент само ощущение «я» и «ты» путается, и я не знаю, кто есть я и кто именно говорит прямо сейчас, потому что меня составляют столько других тварей.
СОФИ СТРАНД: Получается нечто вроде лишайника, который на самом деле не является отдельным существом, но является тем, что происходит, когда два (или много) существа соприкасаются. Существа — это в некотором роде интерфейсы (vзаимодействия), а не конкретные существительные. Я думала о том, что в происходящем с нами сейчас есть некий тринитарный (троичный) аспект.
Рождается потомство, рождается дитя, рождается «лишайник», когда мы сходимся, когда мы взаимодействуем. На самом деле наши тела создаются через эти интерфейсы — через вдыхание микробиома, феромонов и прочих испарений. Нам нужно постоянно входить в своего рода тринитарный опыт с материей мира. Мы никогда не бываем просто водорослями, бактериями или дрожжами — мы всегда лишайник из множества других существ. Каково было бы почувствовать себя, скажем, рукой гигантского Франкенштейна? Это пугающе, но, возможно, и захватывающе, ведь рука может не знать, о чем думает голова. Быть магом — значит признать: «Я — часть тела, которое гораздо больше меня».
ДЭВИД АБРАМ: Да, именно так. Меня сбивают с толку недавние статьи о том, что такой-то и такой-то процент ДНК в наших телах — не человеческий. Но почему тогда мы называем это «не человеческим», если человек невозможен без всех этих существ? Давайте просто признаем, что человек — это порог, это место встречи. Вот что мы такое.
СОФИ СТРАНД: Я также думаю (на гораздо более сложном уровне), что мы — лодки для материи, для спор, для углерода. Мы содействуем воссоединениям, о которых даже не подозреваем; наши тела — просто суда, перевозящие материю к другой материи.
Мой отец отдал мне огромный камень, который он взял с моей любимой горы. Ему приснился сон, он сказал: «Я должен отдать тебе этот камень, ты будешь знать, что с ним делать». Я подумала: «Серьезно?» Но как только я получила его, я почувствовала: «О, я должна брать тебя с собой в поездки. Я должна возить тебя по разным местам». И внезапно я стала посещать места, куда никогда бы не пошла, если бы не этот камень: я клала его на землю, закапывала, омывала. Я не знала, зачем я это делаю.
Возможно, в нем есть материя, которая тысячелетиями не соприкасалась с материей в определенном месте на вершине горы. Возможно, так рождаются горы; возможно, от горы отделилась спора, а я — та лодка, что помогает ей путешествовать и «опылять» океаны. В итоге я отвезла его к самому океану, и это стало кульминацией опыта.
Да, мы даже не знаем, что творим. И я думаю, что маг (мне интересно, каков ваш опыт в этом) понимает, что он не обладает полным контролем. Как вы справляетесь с этим в своем понимании магии — с невозможностью увидеть всю картину целиком? Какую роль непостижимость и неопределенность играют в вашем личном опыте магии?
ДЭВИД АБРАМ: Думаю, именно поэтому ваш вопрос сначала озадачил меня — ведь это кажется абсолютно сущностным. Какую роль это играет? Да определяющую роль, это и есть всё. Непостижимость — это правила игры. Если кто-то в чем-то уверен на сто процентов, я стараюсь перейти на другую сторону улицы. Уверенность — это глубокая анафема тому настрою и модусу, который мы называем магией.
Чувство таинственного, загадочного, непознаваемого проистекает просто из того, что ты — лишь частица целого, лишь одна маленькая, нелепая часть танца. И сама идея того, что кто-то может постичь всё целиком, кажется мне бессмысленной. Так что огромная открытость неопределенности — это самое необходимое условие, чтобы сделать хотя бы шаг в направлении магии.
СОФИ СТРАНД: Да, в те времена, когда люди в «первом мире» живут в условиях экоцидного капитализма… поскольку все «травмированы», всем нужны стабильные системы ценностей, нужна определенность, чтобы чувствовать: я понимаю, кто хороший, кто плохой и как жить. И было бы невероятно рискованно и страшно открыться магии. Я могу понять, почему существует отвращение к неведомому и к магии — ведь это подразумевает, что вы не можете полностью искоренить болезнь Лайма, не можете «почистить» леса, не можете составить карту всех этих вещей и полностью их понять.
Но в момент, когда, как мне кажется, экологические процессы пойдут по каскадному принципу так, как мы не сможем отследить нашими технологиями, магия кажется очень хорошим способом навигации в неопределенности. Это способ укрепить «мышцу неопределенности», научиться хорошо импровизировать.
ДЭВИД АБРАМ: Импровизация действительно находится в самом сердце магии. Импровизация с «другим», своего рода импровизационный дуэт с тем, что встречается тебе в любой момент. Или даже не дуэт, а взаимодействие с множеством других существ. Что еще остается делать, кроме как импровизировать? Мы все и так это делаем в данный момент. Нужно просто заметить это, позволить этому быть и начать практиковать искусство «танцевать хорошо». Но стремление всё взять под контроль в моменты, когда происходит так много всего — это странный импульс.
Даже на социальном уровне заметна эта тяга к поиску козлов отпущения: найти виноватого и попытаться причинить ему как можно больше боли, уничтожить его, искоренить. Этот импульс рождается из ужаса перед незнанием, из ужаса перед неоднозначностью. Ужас перед двусмысленностью. В то время как маг и сама магия подразумевают любовь к неоднозначному, загадочному; умение двигаться внутри этого, действовать, соучаствовать и осознавать, что мы являемся «иными» даже для самих себя, о чем мы уже говорили.
СОФИ СТРАНД: Это интересно. Меня завораживает Иисус, Иешуа как маг — как часть этой мозаичной традиции (Mosaic tradition), северной традиции: плевать людям в глаза, подниматься на вершины гор и говорить с Богом. Если вы посмотрите на самые ранние изречения Иешуа о том, что есть «Царство» (чем бы оно ни было — тем самым магическим, текучим опытом общения с божественным), то оно нечисто. Это закваска, это сорняки (плевелы), которые губят ваш урожай.
Я думала о страхе и неопределенности, и о том, что способ составить карту своей жизни и увидеть, где магия пытается связаться с тобой, — это, возможно, присмотреться к вещам, которые ты считаешь «нечистыми», или к вещам, которые ты не понимаешь, или которые тебя ужасают. На самом деле это и есть тот порог, через который тебя просят перешагнуть на цыпочках. Думая о вашей болезни Лайма, думая о моем теле — в такие моменты происходит пугающее взаимодействие. Здесь нет правил. Нет инструкции. Каждый шаг импровизационный. И я думала о том, чтобы прочитать свою жизнь через эти двусмысленности и спросить: «Где они? Где мне особенно страшно принять послание?»
ДЭВИД АБРАМ: Да, именно. Еще один элемент того же порядка заключается в том, что каждая из этих вещей является своего рода индексом, показателем того, что мы вынуждены признать: мы находимся внутри чего-то большего, мы внутри истории. Мы не композиторы и не авторы этого повествования. Оно происходит повсюду вокруг нас, а мы здесь, внизу, во чреве зверя, подобно Ионе во чреве кита; мы внутри того, что происходит с нами и через нас. И мы можем либо наслаждаться этим и полноценно в этом участвовать, либо пребывать в глубоком ужасе, вечно стремясь к чистоте и пытаясь сделать себя еще более «чистыми» или еще более уверенными. Но мне кажется, что это лишь способы спрятаться, замаскироваться от наступления реальности и её чудес.
СОФИ СТРАНД: Должна сказать, что в наши дни я в некотором роде «психоделический консерватор». Я не слишком удивлена тем, как это развивается в культуре. И я хочу сказать, что создается идея, будто достаточно принять одну таблетку — и твоя сенсорная фильтрация (sensory gating) откроется, ты увидишь мир как нечто магическое, а потом снова закроешь её. Ты притворяешься, будто просто принимаешь лекарство, надеваешь магический шлем и выходишь. Но гораздо более медленная работа заключается в том, чтобы научиться открывать эти врата самостоятельно и начать осознавать, что магия никогда не бывает чисто психоделической — она всегда абсолютно доступна.
И на самом деле может потребоваться много упорного труда, чтобы не допускать эти диалоги, эти голоса, эти вмешательства. Людям стоит огромных усилий притворяться, что мир не магичен. Оказалось, что у Фрейда все пациенты видели пророческие сны, они интуитивно чувствовали вещи из его жизни... он постоянно сталкивался с магическим опытом в работе с пациентами и вычеркивал его, прилагая столько усилий, чтобы исключить это из своих исследований. Это выглядит комично, если присмотреться.
Я думаю о том, сколько труда мы тратим на то, чтобы «объяснить» отсутствие магии в нашей жизни, а затем притворяться, что мы можем медикализовать её и контролировать с помощью этой маленькой психоделической «героической дозы» — мол, мы можем принять дозу магии, выйти и применить её к рациональному миру, хотя правда в том, что всё гораздо рискованнее. Всё начинается с того, чтобы просто ослабить свои ожидания относительно того, как будет выглядеть твой день.
ДЭВИД АБРАМ: Использование этих простых способов «включить» магию с помощью таблетки, как мне кажется, немного оскорбительно по отношению к обычному миру вещей, который окружает нас и который так сверхъестественен (uncanny) в каждом из своих аспектов. Вот почему мне так нравится твое утверждение об одушевленности всего сущего: всё, что нужно сделать, — это просто позволить всему быть живым, абсолютно всему. Если всё живо, то нет ни одного существа, даже этой странной пластиковой поверхности стола, с которой я не мог бы войти в ритм, найти способ поиграть или покатать по ней что-то, как я делал вчера, вращая монеты на этом столе.
Мир манит нас с самых разных краев и углов. Я беспокоюсь, что осязаемый, материальный мир плоти и крови становится для людей слишком болезненным и трудным — со всеми этими наводнениями, бушующими лесными пожарами, невиданными ранее ураганными ветрами и усиливающимися засухами, от которых земля трескается во многих местах. Я не знаю, что это, если не наступление магии — сам мир говорит на разные лады с нашими телами, с нашими природными чувствами и восприятием. И всё же то, что он говорит, не звучит особо сладко и радостно.
И я немного озадачен тем, что всё становится настолько мучительным для людей, что всё больше и больше из них просто прибегают к пребыванию в виртуальных или психоделических пространствах, в то время как земной мир сам по себе настолько... Я имею в виду, куда уж психоделичнее? То, что происходит сейчас, просто запредельно, и пришло время действительно попытаться встретить реальную магию этого момента. Не зацикливайтесь на этом до такой степени, чтобы прибегать к конкретному грибу, таблетке или кислоте каждый раз, когда хотите прикоснуться к восторгу.
То глубокое чудо магии, которое достигает нас сегодня, приходит также и через ужас. Но для этого не нужно идти в чертов кинотеатр на хоррор. Интенсивность бедствий сейчас такова, что это само по себе психоделично. И это требует от всех нас, от каждого с его совершенно уникальными дарами — потому что твое тело так странно отличается от моего, — разгадать: что это за история? Что это за история, которая разворачивается сейчас? И какова моя работа, мой танец в этом замесе? Потому что это момент, когда «все по местам», нет времени отключаться или выпадать из реальности. Это оно. Мы в этом. Это происходит. Сейчас не время для робости. Но и не время бежать в какую-то простую, блаженную зону.
СОФИ СТРАНД: Да, я часто говорю: если вы экологически воплощены (ecologically embodied), вы будете кричать. Это не какое-то «эко-чувственное пробуждение», от которого просто становится хорошо. Если вы подключены к своей сети взаимосвязей, вы почувствуете, что вашему более широкому телу нанесен ущерб. Вы почувствуете те раны, которые вы сами нанесли в собственную грудь, не осознавая, что, пуская стрелу, вы пускаете её в собственное тело.
Я всегда использую сторителлинг как свою систему координат и часто думаю о Шахерезаде из «Тысячи и одной ночи», которая должна рассказывать истории, чтобы остаться в живых, и каждая из них должна быть всё более и более захватывающей. Речь не о том, что рассказывать истории — это весело; речь о выживании, об убеждении царя сохранить ей жизнь. Земля сейчас подобна Шахерезаде — магия общается всё более яростными, громкими способами, потому что мы так преуспели в нежелании слушать историю. Она пытается выжить. Когда вы отвергаете зов, зов становится громким. Он становится действительно громким.
ДЭВИД АБРАМ: Он становится очень громким. Возможно, в каком-то смысле нам также нужно быть немного похожими на Дуньязаду, её сестру, верно? Которая просто прерывает историю в нужный момент каждый вечер и говорит: «Ах, сестра, пора поспать. Царь, ты, должно быть, очень устал». А царь такой: «Нет, мне просто нужно знать, что будет дальше», и именно поэтому он не убьет её, как убил всех остальных женщин до Шахерезады.
Потому что мы не просто живем в гуще катастрофы. Здесь можно найти столько изысканных чудес и восторгов, и именно поэтому я думаю, что нужен перерыв от натиска кошмарных развертываний. Но сделайте этот перерыв, просто вдохнув этот воздух, насыщенный кислородом всеми этими зелеными и укорененными существами за вашим окном, или выйдите и поставьте ноги на землю, и идите, и заметьте, что с каждым шагом вы вступаете в контакт с существом, которое само по себе живо, которое чувствует ваши шаги, пока вы идете по земле, и черпайте силу в этом контакте.
Я имею в виду, когда всё живо, то да — есть своего рода тревога и глубокое горе, через которые мы должны пройти, как через порог, чтобы попасть в этот мир чудес. Но это мир чудес. Не самый приятный мир — на самом деле, он массово опасен — и это то, о чем мы говорим: вокруг не просто есть существа, которые могут нас съесть, но на горизонте собираются огромные штормы, которые стирают деревни или превращают их в пепел. Живая Земля не является особо ласковой. Она дикая. Она ведьма в самом лучшем и самом пугающем смысле.
И именно это делает её такой чертовски великолепной. Но это также означает, что в ней можно найти подпитку, потому что эта ведьма так богато сложна. И позволить всему быть одушевленным — не значит открыться какому-то пресному единству; это значит войти в мир запредельной дифференциации и своего рода нередуцируемой множественности, стилей витальности и интеллекта, с которыми можно вступить в общение. Найти путь, общение без слов для большинства этих существ. Ведь твое тело — это вариант всех этих других тел. Каждая вещь, которую я встречаю, — это вариант моего тела.
Так что у меня неизбежно есть способность склониться поближе и уловить вибрацию от любого другого существа или послать эхо своего голоса через кору в камбий, в саму древесину. Нет времени для робости, пришло время для сочного соприкосновения.
СОФИ СТРАНД: Это очень по-дионисийски — ты никогда не знаешь, разорвешь ли ты что-то случайно или сам будешь разорван в клочья, но ты будешь частью лучшей вечеринки в городе, которая является анафемой для империи. Дионис всегда приходит и переворачивает империю. Это может быть некрасиво, но это всегда пиршество. Это всегда экстаз.
И я также думала о том, что у нас такие человеческие способы решения проблем, и они показали свою узость и неэффективность. Я думала о том, что лучше использовать «краудсорсинг» для своего мышления — думать как колибри. Практиковать своего рода калейдоскопическое сознание. Маги понимают, что, как Мерлин у Т. Х. Уайта, ты учишься не через человеческое мышление, а через практику бытия другими существами. Этот опыт всегда неизбежно будет терпеть неудачу, но важно практиковать.
Вы же говорите о воплощении вороны или ястреба в «Становлении животным», верно? Что значит — на самом деле позволить себе парить, позволить себе думать и чувствовать как другой организм, а затем вернуться к проблеме в человеческом мире и внезапно начать думать как ворона, думать как гора?
ДЭВИД АБРАМ: Да. Открой себя этим другим существам.
СОФИ СТРАНД: И ты рискуешь измениться — вот в чем дело.
ДЭВИД АБРАМ: Но выйди из своего дома, из маленького домика своего человеческого разума. Открой двери, распахни окна и шагни в реальность в её многоликой странности. А также — в места. Улавливай различия между местами. Я имею в виду, мы лишь слегка коснулись этого ощущения — вау, если мое тело пробуждено, осознанно, думает и говорит этим языком, хлопающим между рядами зубов... Что ж, этот огромный сферический метаболизм или плоть самой дышащей Земли, которая безмерно велика, наша «больше-чем-мать», она так странно отличается в каждом ландшафте.
Там, где я живу, в высокогорной пустыне северного Нью-Мексико, всё так причудливо отличается от этой местности, где я нахожусь сейчас, на мегаполисном восточном побережье Острова Черепахи (Turtle Island)... Я имею в виду вопрос genius loci, духов места, уникального интеллекта или сознания каждой экосистемы. Найдите местное болото и просто побудьте там, позвольте этому сознанию, разуму этого места начать пропитывать вас. Для меня это поход в лес — мне нужно найти здесь поблизости хороший лес, до которого я мог бы дойти пешком здесь, в Кембридже, — но шагнуть в лес, на болото или в топь, чтобы перенастроить свою нервную систему.
Чтобы позволить всем этим другим существам перекалибровать твои чувства и всю твою нервную систему по отношению к миру, который гораздо больше, чем просто мы. И затем оттуда вернись домой, вернись в свои офисы, рабочие пространства, семейные пространства и сохрани эту сенсорную открытость живой.
СОФИ СТРАНД: Да, я также думала о том, чтобы вернуться к идее того, что нам не всегда нужно «принимать лекарство», но что нас самих призывают стать чем-то вроде акупунктурной иглы для земли. Когда мы хотим пойти в какое-то место, это происходит потому, что оно хочет этого шага, оно хочет, чтобы мы активировали определенную точку, физически поместили свои тела туда, где сработает «эффект Руба Голдберга» — когда некая микоризная система начнет передавать углерод чему-то другому. Когда мы ступаем по земле, мы активируем мили и мили мицелия. И я думаю об этом — о том, что мы даже не подозреваем, насколько мы целительны для наших ландшафтов, для наших экосистем, просто проходя по их телам. Думаю, мы, вероятно, приближаемся к концу нашего разговора, тем более что здесь уже сильно темнеет, и я хочу попросить вас рассказать в завершение какую-нибудь магическую историю. Опыт, который был совершенно точно магическим.
ДЭВИД АБРАМ: Их слишком много. Мне трудно выбрать. Что ж, раз уж мы так много говорили о «более-чем-человеческом» мире, возможно, я поделюсь случаем, который меня потряс. Это произошло в самом что ни на есть человеческом мире города, на улицах Манхэттена много лет назад. Все эти люди, проносящиеся мимо меня, говорящие по мобильным телефонам; их голоса, отражающиеся от всех этих стеклянных, сверхгладких стен с обеих сторон, от каменных стен, от стеклянных окон; люди, мечущиеся туда-сюда, говорящие по телефонам с теми, кого на самом деле нет рядом. И в моем теле, в моих конечностях начала вибрировать какая-то разновидность безумия. Я чувствовал: «Мне нужно выбраться отсюда». Но я просто пытался пробраться к входу в метро и подошел к углу, собираясь перейти улицу, как вдруг почувствовал странную открытость, манящую меня справа. Я повернулся, и в этот момент прямо в конце боковой улочки, над крышами машин, вставала полная луна. Полная и круглая. Словно спелый персик, отражающийся во всех окнах многочисленных этажей по обе стороны этой улицы, превращая весь этот город в некий многогранный драгоценный камень. И я перестал слышать автомобильные гудки, я перестал слышать все эти голоса, я просто провалился в это или оказался под этим заклятием — сияющим, мощным заклятием этого лунного взора, и замер там. В тишине, в тишине, в тишине. Не знаю, как долго это длилось. Но это была магия, которую я никогда не забывал — одна из многих.
СОФИ СТРАНД: Думаю, моя любимая часть в этой истории — то, что она включает в себя человеческую архитектуру, что магия вмешивается, играет и импровизирует с подручными материалами. В магии нет ничего «чистого», она будет использовать то, что есть — она найдет тебя. Я думаю, это самая сильная сторона этой истории. Не волнуйся, она найдет тебя. Если ты скажешь «да», это будет означать «я найду тебя».
ДЭВИД АБРАМ: Да. И это также нечто очень, очень обыденное.
СОФИ СТРАНД: Да, это повсюду.
ДЭВИД АБРАМ: Думаю, именно поэтому я выбрал эту историю. Но расскажите, пожалуйста, и вы свою.
СОФИ СТРАНД: У меня много диких историй. Я живу в долине Гудзона, поэтому здесь часто случаются странные встречи, которые сбивают с толку представления о том, как работает время. Мне кажется, что магия в моей жизни всегда сопровождается определенным типом юмора, и это способ своего рода вытряхнуть меня из моей серьезности. И самая интенсивная магия, которую я переживала, — это были повторяющиеся (раз уж мы заговорили о магах) встречи с сурками. То есть с видом магов в обличье сурков, которые приходят, и им есть что сказать, и они бесцеремонно вторгаются в мою жизнь. Они бегут на меня, находят меня, кружат вокруг меня, и я просто не могу выйти из этого взаимодействия. И это всегда происходит в местах, которые не являются нетронутыми или естественными — они ведь обитатели окраин. Они могут жить в городском парке. Моя самая интенсивная встреча с ними произошла после того, как сурки попадались мне на пути в течение многих месяцев: я ехала домой в разгар шторма по шоссе и увидела одного маленького дрожащего сурка посреди разделительной полосы; он не мог ее пересечь. И я просто знала — сурок призвал меня остановиться и протянуть руки. И магическим моментом было не то, что я подняла сурка и спасла его, а то, что у нас с ним случился момент встречи — сурок сам прыгнул мне в руки. Это было как «да». Это был невероятный момент, когда мир дает сдачи: когда ты протягиваешь руки, он прыгает к тебе. А потом я перебежала дорогу, забросила его в лес и спасла. И он меня укусил. И чувство юмора здесь проявилось в том, что мне потом пришлось делать полный курс прививок от бешенства, чтобы я была защищена при других встречах с животными. Магия заключалась в том, что я получила свою «броню», чтобы я могла прикасаться к другим животным.
ДЭВИД АБРАМ: Ммм. Прекрасно. И так нелепо. И просто, и мощно. Я хочу обменяться еще одной историей.
СОФИ СТРАНД: Пожалуйста, расскажите еще одну.
ДЭВИД АБРАМ: Не знаю, почему она вдруг всплыла в памяти. Я так давно не думал об этом. Но, возможно, потому, что я снова здесь, на Восточном побережье. Это случилось со мной в горах Адирондак давным-давно, на озере, большом озере. Я плыл в каноэ. Должен сказать, что некоторые из моих самых богатых и ярких переживаний магии случались, когда я плавал на каяке. Но это был не тот случай. Это было простое плавание в каноэ. Посреди безбрежности этого озера я увидел впереди странное очертание, подплывал всё ближе и ближе и обнаружил, что это самец оленя — олень с огромными ветвистыми рогами. Он держал голову высоко над водой, переплывая озеро в сторону острова, большого острова, который, казалось, был посередине. И я просто подплыл рядом, а он посмотрел на меня, повернул ко мне голову — и что же он собирался делать? Он просто продолжал плыть. Я хотел что-то сказать, но понял: бедняга, он так напрягается, я не хочу давать ему повода тратить лишнюю энергию. Так что пусть плывет спокойно. И я начал отгребать в сторону, не издавая ни звука. В этот момент олень издал легкий стон. Я продолжал грести, а звук был похож на стон, и еще один. Еще один стон вырвался из его горла. Я подумал: «О, неужели он зовет? Меня?» И я развернул каноэ, подплыл к этому оленю на расстояние двух-трех футов и поплыл бок о бок с ним. Он греб копытами. Я ничего не говорил, но он больше не издавал этого звука, этого стона. Я просто сопровождал его несколько долгих минут — мы были плечом к плечу, переплывая озеро. Да. Боже, я так давно об этом не вспоминал.
СОФИ СТРАНД: Это одна из самых сильных вещей, что я когда-либо слышала. Думаю, мне также очень близка сама идея сопутствия. Того, что магия — это своего рода сопровождение, хождение бок о бок, когда нет нужды в диалоге, не требуется отклик или какие-то слова, но достаточно просто знать, что вы идете в ногу. Что каким-то образом ваши пути сошлись.
ДЭВИД АБРАМ: Да.
СОФИ СТРАНД: Вау.
ДЭВИД АБРАМ: Да.
СОФИ СТРАНД: Было ли какое-то воззвание или заклинание, которое вы хотели бы произнести в завершение?
ДЭВИД АБРАМ: Просто простая благодарность всем крылатым, и всем плавающим, и всем укорененным, и всем ходячим и ползающим, дерзким, пушистым и рогатым — всем многим другим «народам», включая эти полные воды артефакты, что окружают меня здесь и тебя там. Мы не забываем о них и об их жизни тоже. О жизни и творчестве, что подчас сокрыты внутри материалов, из которых созданы эти вещи. Спасибо, что присоединились к нам. Спасибо большое за эту беседу. Как раз в это доброе осеннее время, когда завеса тонка и прозрачна, и мы чувствуем, как приходят все наши предки.
СОФИ СТРАНД: Я призову папоротники мезозоя, превратившиеся в пластик, всех этих дерзких материальных предков — те древние спрессованные минералы, что пошли на создание технологий, которые теперь сплетают нас вместе. Так много странных предков помогают нам вести этот разговор.
ДЭВИД АБРАМ: Да, это уж точно. И, возможно, нам стоит признать невидимое — ведь, как и следует из самого слова, оно не где-то в другом месте. Оно — в видимом. Прямо здесь. И в самом деле, если бы этот стихийный воздух не был невидимым, я бы не видел ничего другого, не видел бы тебя. Потому что воздух преградил бы мой взор. Так что место духов и место предков — боже, оно прямо здесь. Призовите их ближе. Они прямо рядом с вами, шепчут вам на ухо.
Однажды я ехала через довольно промышленную зону, и ночью из-за магазина прямо перед моей машиной выбежал олень. И я подумала: «Тебе пришлось через многое пройти, чтобы добраться сюда, и я остановлюсь и по-настоящему уважу этот риск, на который ты пошел, чтобы вступить в контакт со мной». Интересно думать о том, каких усилий стоит этим магам прорваться к нам, учитывая, сколько преград мы возвели, чтобы не пускать их.
Еще я думала о микробах и вирусах: в мире, где мы создали столько препятствий для этих магов, «малые сего» — вирусы, бактерии и грибы — словно говорят: «О, мы можем пройти сквозь ваши границы, мы можем войти в ваше тело и установить контакт». И как человек, который был уязвим для пугающих вирусов и инфекций, которые едва не убили меня, я могу сказать: это тоже был контакт со стороны необычайно могущественного мага, которому было что сказать. Я бы не стала слушать, стой он в другом конце комнаты, поэтому ему пришлось войти в саму мою плоть и вещать мне прямо в барабанную перепонку.
ДЭВИД АБРАМ: Что ж, я тоже «проницаем». Как вы знаете, Софи, я живу с болезнью Лайма на поздней стадии, которая в разные периоды моей жизни наносила удар по самым разным органам. Я вырос на Лонг-Айленде еще до того, как болезнь Лайма была официально открыта; именно там был центр распространения этого недуга. Болезнь ли это? Или просто измененное состояние? Эти иные существа входят в тебя и завладевают тобой. Оказывается, Лайм — это не просто одна спирохетная бактерия, а целый сонм патогенов, которые приходят вместе со спирохетой, когда клещ впивается в твою плоть.
И мне приходилось бороться с этим и размышлять: когда я говорю, осознаю что-то или размышляю, как сейчас, — насколько это «я»? А насколько это чертова спирохета Лайма? Насколько это та горстка других существ, что танцуют вместе с Лаймом? Я годами пытался избавиться от этого «нашествия», не зная толком, чем болен (диагноз мне поставили лишь 12–13 лет назад), но задолго до этого я начал просто договариваться с этими существами. Я говорил: «Слушайте, ладно, я признаю, что я — ходячее болото».
В любом случае, я состою из множества других существ. Добро пожаловать в район. Если вы просто оставите меня в покое, я с радостью оставлю в покое вас и не буду закидывать вас мегадозами антибиотиков. Просто ведите себя смирно, не раскачивайте лодку слишком сильно, и я сделаю всё возможное, чтобы уважать ваше присутствие здесь. Но в какой-то момент само ощущение «я» и «ты» путается, и я не знаю, кто есть я и кто именно говорит прямо сейчас, потому что меня составляют столько других тварей.
СОФИ СТРАНД: Получается нечто вроде лишайника, который на самом деле не является отдельным существом, но является тем, что происходит, когда два (или много) существа соприкасаются. Существа — это в некотором роде интерфейсы (vзаимодействия), а не конкретные существительные. Я думала о том, что в происходящем с нами сейчас есть некий тринитарный (троичный) аспект.
Рождается потомство, рождается дитя, рождается «лишайник», когда мы сходимся, когда мы взаимодействуем. На самом деле наши тела создаются через эти интерфейсы — через вдыхание микробиома, феромонов и прочих испарений. Нам нужно постоянно входить в своего рода тринитарный опыт с материей мира. Мы никогда не бываем просто водорослями, бактериями или дрожжами — мы всегда лишайник из множества других существ. Каково было бы почувствовать себя, скажем, рукой гигантского Франкенштейна? Это пугающе, но, возможно, и захватывающе, ведь рука может не знать, о чем думает голова. Быть магом — значит признать: «Я — часть тела, которое гораздо больше меня».
ДЭВИД АБРАМ: Да, именно так. Меня сбивают с толку недавние статьи о том, что такой-то и такой-то процент ДНК в наших телах — не человеческий. Но почему тогда мы называем это «не человеческим», если человек невозможен без всех этих существ? Давайте просто признаем, что человек — это порог, это место встречи. Вот что мы такое.
СОФИ СТРАНД: Я также думаю (на гораздо более сложном уровне), что мы — лодки для материи, для спор, для углерода. Мы содействуем воссоединениям, о которых даже не подозреваем; наши тела — просто суда, перевозящие материю к другой материи.
Мой отец отдал мне огромный камень, который он взял с моей любимой горы. Ему приснился сон, он сказал: «Я должен отдать тебе этот камень, ты будешь знать, что с ним делать». Я подумала: «Серьезно?» Но как только я получила его, я почувствовала: «О, я должна брать тебя с собой в поездки. Я должна возить тебя по разным местам». И внезапно я стала посещать места, куда никогда бы не пошла, если бы не этот камень: я клала его на землю, закапывала, омывала. Я не знала, зачем я это делаю.
Возможно, в нем есть материя, которая тысячелетиями не соприкасалась с материей в определенном месте на вершине горы. Возможно, так рождаются горы; возможно, от горы отделилась спора, а я — та лодка, что помогает ей путешествовать и «опылять» океаны. В итоге я отвезла его к самому океану, и это стало кульминацией опыта.
Да, мы даже не знаем, что творим. И я думаю, что маг (мне интересно, каков ваш опыт в этом) понимает, что он не обладает полным контролем. Как вы справляетесь с этим в своем понимании магии — с невозможностью увидеть всю картину целиком? Какую роль непостижимость и неопределенность играют в вашем личном опыте магии?
ДЭВИД АБРАМ: Думаю, именно поэтому ваш вопрос сначала озадачил меня — ведь это кажется абсолютно сущностным. Какую роль это играет? Да определяющую роль, это и есть всё. Непостижимость — это правила игры. Если кто-то в чем-то уверен на сто процентов, я стараюсь перейти на другую сторону улицы. Уверенность — это глубокая анафема тому настрою и модусу, который мы называем магией.
Чувство таинственного, загадочного, непознаваемого проистекает просто из того, что ты — лишь частица целого, лишь одна маленькая, нелепая часть танца. И сама идея того, что кто-то может постичь всё целиком, кажется мне бессмысленной. Так что огромная открытость неопределенности — это самое необходимое условие, чтобы сделать хотя бы шаг в направлении магии.
СОФИ СТРАНД: Да, в те времена, когда люди в «первом мире» живут в условиях экоцидного капитализма… поскольку все «травмированы», всем нужны стабильные системы ценностей, нужна определенность, чтобы чувствовать: я понимаю, кто хороший, кто плохой и как жить. И было бы невероятно рискованно и страшно открыться магии. Я могу понять, почему существует отвращение к неведомому и к магии — ведь это подразумевает, что вы не можете полностью искоренить болезнь Лайма, не можете «почистить» леса, не можете составить карту всех этих вещей и полностью их понять.
Но в момент, когда, как мне кажется, экологические процессы пойдут по каскадному принципу так, как мы не сможем отследить нашими технологиями, магия кажется очень хорошим способом навигации в неопределенности. Это способ укрепить «мышцу неопределенности», научиться хорошо импровизировать.
ДЭВИД АБРАМ: Импровизация действительно находится в самом сердце магии. Импровизация с «другим», своего рода импровизационный дуэт с тем, что встречается тебе в любой момент. Или даже не дуэт, а взаимодействие с множеством других существ. Что еще остается делать, кроме как импровизировать? Мы все и так это делаем в данный момент. Нужно просто заметить это, позволить этому быть и начать практиковать искусство «танцевать хорошо». Но стремление всё взять под контроль в моменты, когда происходит так много всего — это странный импульс.
Даже на социальном уровне заметна эта тяга к поиску козлов отпущения: найти виноватого и попытаться причинить ему как можно больше боли, уничтожить его, искоренить. Этот импульс рождается из ужаса перед незнанием, из ужаса перед неоднозначностью. Ужас перед двусмысленностью. В то время как маг и сама магия подразумевают любовь к неоднозначному, загадочному; умение двигаться внутри этого, действовать, соучаствовать и осознавать, что мы являемся «иными» даже для самих себя, о чем мы уже говорили.
СОФИ СТРАНД: Это интересно. Меня завораживает Иисус, Иешуа как маг — как часть этой мозаичной традиции (Mosaic tradition), северной традиции: плевать людям в глаза, подниматься на вершины гор и говорить с Богом. Если вы посмотрите на самые ранние изречения Иешуа о том, что есть «Царство» (чем бы оно ни было — тем самым магическим, текучим опытом общения с божественным), то оно нечисто. Это закваска, это сорняки (плевелы), которые губят ваш урожай.
Я думала о страхе и неопределенности, и о том, что способ составить карту своей жизни и увидеть, где магия пытается связаться с тобой, — это, возможно, присмотреться к вещам, которые ты считаешь «нечистыми», или к вещам, которые ты не понимаешь, или которые тебя ужасают. На самом деле это и есть тот порог, через который тебя просят перешагнуть на цыпочках. Думая о вашей болезни Лайма, думая о моем теле — в такие моменты происходит пугающее взаимодействие. Здесь нет правил. Нет инструкции. Каждый шаг импровизационный. И я думала о том, чтобы прочитать свою жизнь через эти двусмысленности и спросить: «Где они? Где мне особенно страшно принять послание?»
ДЭВИД АБРАМ: Да, именно. Еще один элемент того же порядка заключается в том, что каждая из этих вещей является своего рода индексом, показателем того, что мы вынуждены признать: мы находимся внутри чего-то большего, мы внутри истории. Мы не композиторы и не авторы этого повествования. Оно происходит повсюду вокруг нас, а мы здесь, внизу, во чреве зверя, подобно Ионе во чреве кита; мы внутри того, что происходит с нами и через нас. И мы можем либо наслаждаться этим и полноценно в этом участвовать, либо пребывать в глубоком ужасе, вечно стремясь к чистоте и пытаясь сделать себя еще более «чистыми» или еще более уверенными. Но мне кажется, что это лишь способы спрятаться, замаскироваться от наступления реальности и её чудес.
СОФИ СТРАНД: Должна сказать, что в наши дни я в некотором роде «психоделический консерватор». Я не слишком удивлена тем, как это развивается в культуре. И я хочу сказать, что создается идея, будто достаточно принять одну таблетку — и твоя сенсорная фильтрация (sensory gating) откроется, ты увидишь мир как нечто магическое, а потом снова закроешь её. Ты притворяешься, будто просто принимаешь лекарство, надеваешь магический шлем и выходишь. Но гораздо более медленная работа заключается в том, чтобы научиться открывать эти врата самостоятельно и начать осознавать, что магия никогда не бывает чисто психоделической — она всегда абсолютно доступна.
И на самом деле может потребоваться много упорного труда, чтобы не допускать эти диалоги, эти голоса, эти вмешательства. Людям стоит огромных усилий притворяться, что мир не магичен. Оказалось, что у Фрейда все пациенты видели пророческие сны, они интуитивно чувствовали вещи из его жизни... он постоянно сталкивался с магическим опытом в работе с пациентами и вычеркивал его, прилагая столько усилий, чтобы исключить это из своих исследований. Это выглядит комично, если присмотреться.
Я думаю о том, сколько труда мы тратим на то, чтобы «объяснить» отсутствие магии в нашей жизни, а затем притворяться, что мы можем медикализовать её и контролировать с помощью этой маленькой психоделической «героической дозы» — мол, мы можем принять дозу магии, выйти и применить её к рациональному миру, хотя правда в том, что всё гораздо рискованнее. Всё начинается с того, чтобы просто ослабить свои ожидания относительно того, как будет выглядеть твой день.
ДЭВИД АБРАМ: Использование этих простых способов «включить» магию с помощью таблетки, как мне кажется, немного оскорбительно по отношению к обычному миру вещей, который окружает нас и который так сверхъестественен (uncanny) в каждом из своих аспектов. Вот почему мне так нравится твое утверждение об одушевленности всего сущего: всё, что нужно сделать, — это просто позволить всему быть живым, абсолютно всему. Если всё живо, то нет ни одного существа, даже этой странной пластиковой поверхности стола, с которой я не мог бы войти в ритм, найти способ поиграть или покатать по ней что-то, как я делал вчера, вращая монеты на этом столе.
Мир манит нас с самых разных краев и углов. Я беспокоюсь, что осязаемый, материальный мир плоти и крови становится для людей слишком болезненным и трудным — со всеми этими наводнениями, бушующими лесными пожарами, невиданными ранее ураганными ветрами и усиливающимися засухами, от которых земля трескается во многих местах. Я не знаю, что это, если не наступление магии — сам мир говорит на разные лады с нашими телами, с нашими природными чувствами и восприятием. И всё же то, что он говорит, не звучит особо сладко и радостно.
И я немного озадачен тем, что всё становится настолько мучительным для людей, что всё больше и больше из них просто прибегают к пребыванию в виртуальных или психоделических пространствах, в то время как земной мир сам по себе настолько... Я имею в виду, куда уж психоделичнее? То, что происходит сейчас, просто запредельно, и пришло время действительно попытаться встретить реальную магию этого момента. Не зацикливайтесь на этом до такой степени, чтобы прибегать к конкретному грибу, таблетке или кислоте каждый раз, когда хотите прикоснуться к восторгу.
То глубокое чудо магии, которое достигает нас сегодня, приходит также и через ужас. Но для этого не нужно идти в чертов кинотеатр на хоррор. Интенсивность бедствий сейчас такова, что это само по себе психоделично. И это требует от всех нас, от каждого с его совершенно уникальными дарами — потому что твое тело так странно отличается от моего, — разгадать: что это за история? Что это за история, которая разворачивается сейчас? И какова моя работа, мой танец в этом замесе? Потому что это момент, когда «все по местам», нет времени отключаться или выпадать из реальности. Это оно. Мы в этом. Это происходит. Сейчас не время для робости. Но и не время бежать в какую-то простую, блаженную зону.
СОФИ СТРАНД: Да, я часто говорю: если вы экологически воплощены (ecologically embodied), вы будете кричать. Это не какое-то «эко-чувственное пробуждение», от которого просто становится хорошо. Если вы подключены к своей сети взаимосвязей, вы почувствуете, что вашему более широкому телу нанесен ущерб. Вы почувствуете те раны, которые вы сами нанесли в собственную грудь, не осознавая, что, пуская стрелу, вы пускаете её в собственное тело.
Я всегда использую сторителлинг как свою систему координат и часто думаю о Шахерезаде из «Тысячи и одной ночи», которая должна рассказывать истории, чтобы остаться в живых, и каждая из них должна быть всё более и более захватывающей. Речь не о том, что рассказывать истории — это весело; речь о выживании, об убеждении царя сохранить ей жизнь. Земля сейчас подобна Шахерезаде — магия общается всё более яростными, громкими способами, потому что мы так преуспели в нежелании слушать историю. Она пытается выжить. Когда вы отвергаете зов, зов становится громким. Он становится действительно громким.
ДЭВИД АБРАМ: Он становится очень громким. Возможно, в каком-то смысле нам также нужно быть немного похожими на Дуньязаду, её сестру, верно? Которая просто прерывает историю в нужный момент каждый вечер и говорит: «Ах, сестра, пора поспать. Царь, ты, должно быть, очень устал». А царь такой: «Нет, мне просто нужно знать, что будет дальше», и именно поэтому он не убьет её, как убил всех остальных женщин до Шахерезады.
Потому что мы не просто живем в гуще катастрофы. Здесь можно найти столько изысканных чудес и восторгов, и именно поэтому я думаю, что нужен перерыв от натиска кошмарных развертываний. Но сделайте этот перерыв, просто вдохнув этот воздух, насыщенный кислородом всеми этими зелеными и укорененными существами за вашим окном, или выйдите и поставьте ноги на землю, и идите, и заметьте, что с каждым шагом вы вступаете в контакт с существом, которое само по себе живо, которое чувствует ваши шаги, пока вы идете по земле, и черпайте силу в этом контакте.
Я имею в виду, когда всё живо, то да — есть своего рода тревога и глубокое горе, через которые мы должны пройти, как через порог, чтобы попасть в этот мир чудес. Но это мир чудес. Не самый приятный мир — на самом деле, он массово опасен — и это то, о чем мы говорим: вокруг не просто есть существа, которые могут нас съесть, но на горизонте собираются огромные штормы, которые стирают деревни или превращают их в пепел. Живая Земля не является особо ласковой. Она дикая. Она ведьма в самом лучшем и самом пугающем смысле.
И именно это делает её такой чертовски великолепной. Но это также означает, что в ней можно найти подпитку, потому что эта ведьма так богато сложна. И позволить всему быть одушевленным — не значит открыться какому-то пресному единству; это значит войти в мир запредельной дифференциации и своего рода нередуцируемой множественности, стилей витальности и интеллекта, с которыми можно вступить в общение. Найти путь, общение без слов для большинства этих существ. Ведь твое тело — это вариант всех этих других тел. Каждая вещь, которую я встречаю, — это вариант моего тела.
Так что у меня неизбежно есть способность склониться поближе и уловить вибрацию от любого другого существа или послать эхо своего голоса через кору в камбий, в саму древесину. Нет времени для робости, пришло время для сочного соприкосновения.
СОФИ СТРАНД: Это очень по-дионисийски — ты никогда не знаешь, разорвешь ли ты что-то случайно или сам будешь разорван в клочья, но ты будешь частью лучшей вечеринки в городе, которая является анафемой для империи. Дионис всегда приходит и переворачивает империю. Это может быть некрасиво, но это всегда пиршество. Это всегда экстаз.
И я также думала о том, что у нас такие человеческие способы решения проблем, и они показали свою узость и неэффективность. Я думала о том, что лучше использовать «краудсорсинг» для своего мышления — думать как колибри. Практиковать своего рода калейдоскопическое сознание. Маги понимают, что, как Мерлин у Т. Х. Уайта, ты учишься не через человеческое мышление, а через практику бытия другими существами. Этот опыт всегда неизбежно будет терпеть неудачу, но важно практиковать.
Вы же говорите о воплощении вороны или ястреба в «Становлении животным», верно? Что значит — на самом деле позволить себе парить, позволить себе думать и чувствовать как другой организм, а затем вернуться к проблеме в человеческом мире и внезапно начать думать как ворона, думать как гора?
ДЭВИД АБРАМ: Да. Открой себя этим другим существам.
СОФИ СТРАНД: И ты рискуешь измениться — вот в чем дело.
ДЭВИД АБРАМ: Но выйди из своего дома, из маленького домика своего человеческого разума. Открой двери, распахни окна и шагни в реальность в её многоликой странности. А также — в места. Улавливай различия между местами. Я имею в виду, мы лишь слегка коснулись этого ощущения — вау, если мое тело пробуждено, осознанно, думает и говорит этим языком, хлопающим между рядами зубов... Что ж, этот огромный сферический метаболизм или плоть самой дышащей Земли, которая безмерно велика, наша «больше-чем-мать», она так странно отличается в каждом ландшафте.
Там, где я живу, в высокогорной пустыне северного Нью-Мексико, всё так причудливо отличается от этой местности, где я нахожусь сейчас, на мегаполисном восточном побережье Острова Черепахи (Turtle Island)... Я имею в виду вопрос genius loci, духов места, уникального интеллекта или сознания каждой экосистемы. Найдите местное болото и просто побудьте там, позвольте этому сознанию, разуму этого места начать пропитывать вас. Для меня это поход в лес — мне нужно найти здесь поблизости хороший лес, до которого я мог бы дойти пешком здесь, в Кембридже, — но шагнуть в лес, на болото или в топь, чтобы перенастроить свою нервную систему.
Чтобы позволить всем этим другим существам перекалибровать твои чувства и всю твою нервную систему по отношению к миру, который гораздо больше, чем просто мы. И затем оттуда вернись домой, вернись в свои офисы, рабочие пространства, семейные пространства и сохрани эту сенсорную открытость живой.
СОФИ СТРАНД: Да, я также думала о том, чтобы вернуться к идее того, что нам не всегда нужно «принимать лекарство», но что нас самих призывают стать чем-то вроде акупунктурной иглы для земли. Когда мы хотим пойти в какое-то место, это происходит потому, что оно хочет этого шага, оно хочет, чтобы мы активировали определенную точку, физически поместили свои тела туда, где сработает «эффект Руба Голдберга» — когда некая микоризная система начнет передавать углерод чему-то другому. Когда мы ступаем по земле, мы активируем мили и мили мицелия. И я думаю об этом — о том, что мы даже не подозреваем, насколько мы целительны для наших ландшафтов, для наших экосистем, просто проходя по их телам. Думаю, мы, вероятно, приближаемся к концу нашего разговора, тем более что здесь уже сильно темнеет, и я хочу попросить вас рассказать в завершение какую-нибудь магическую историю. Опыт, который был совершенно точно магическим.
ДЭВИД АБРАМ: Их слишком много. Мне трудно выбрать. Что ж, раз уж мы так много говорили о «более-чем-человеческом» мире, возможно, я поделюсь случаем, который меня потряс. Это произошло в самом что ни на есть человеческом мире города, на улицах Манхэттена много лет назад. Все эти люди, проносящиеся мимо меня, говорящие по мобильным телефонам; их голоса, отражающиеся от всех этих стеклянных, сверхгладких стен с обеих сторон, от каменных стен, от стеклянных окон; люди, мечущиеся туда-сюда, говорящие по телефонам с теми, кого на самом деле нет рядом. И в моем теле, в моих конечностях начала вибрировать какая-то разновидность безумия. Я чувствовал: «Мне нужно выбраться отсюда». Но я просто пытался пробраться к входу в метро и подошел к углу, собираясь перейти улицу, как вдруг почувствовал странную открытость, манящую меня справа. Я повернулся, и в этот момент прямо в конце боковой улочки, над крышами машин, вставала полная луна. Полная и круглая. Словно спелый персик, отражающийся во всех окнах многочисленных этажей по обе стороны этой улицы, превращая весь этот город в некий многогранный драгоценный камень. И я перестал слышать автомобильные гудки, я перестал слышать все эти голоса, я просто провалился в это или оказался под этим заклятием — сияющим, мощным заклятием этого лунного взора, и замер там. В тишине, в тишине, в тишине. Не знаю, как долго это длилось. Но это была магия, которую я никогда не забывал — одна из многих.
СОФИ СТРАНД: Думаю, моя любимая часть в этой истории — то, что она включает в себя человеческую архитектуру, что магия вмешивается, играет и импровизирует с подручными материалами. В магии нет ничего «чистого», она будет использовать то, что есть — она найдет тебя. Я думаю, это самая сильная сторона этой истории. Не волнуйся, она найдет тебя. Если ты скажешь «да», это будет означать «я найду тебя».
ДЭВИД АБРАМ: Да. И это также нечто очень, очень обыденное.
СОФИ СТРАНД: Да, это повсюду.
ДЭВИД АБРАМ: Думаю, именно поэтому я выбрал эту историю. Но расскажите, пожалуйста, и вы свою.
СОФИ СТРАНД: У меня много диких историй. Я живу в долине Гудзона, поэтому здесь часто случаются странные встречи, которые сбивают с толку представления о том, как работает время. Мне кажется, что магия в моей жизни всегда сопровождается определенным типом юмора, и это способ своего рода вытряхнуть меня из моей серьезности. И самая интенсивная магия, которую я переживала, — это были повторяющиеся (раз уж мы заговорили о магах) встречи с сурками. То есть с видом магов в обличье сурков, которые приходят, и им есть что сказать, и они бесцеремонно вторгаются в мою жизнь. Они бегут на меня, находят меня, кружат вокруг меня, и я просто не могу выйти из этого взаимодействия. И это всегда происходит в местах, которые не являются нетронутыми или естественными — они ведь обитатели окраин. Они могут жить в городском парке. Моя самая интенсивная встреча с ними произошла после того, как сурки попадались мне на пути в течение многих месяцев: я ехала домой в разгар шторма по шоссе и увидела одного маленького дрожащего сурка посреди разделительной полосы; он не мог ее пересечь. И я просто знала — сурок призвал меня остановиться и протянуть руки. И магическим моментом было не то, что я подняла сурка и спасла его, а то, что у нас с ним случился момент встречи — сурок сам прыгнул мне в руки. Это было как «да». Это был невероятный момент, когда мир дает сдачи: когда ты протягиваешь руки, он прыгает к тебе. А потом я перебежала дорогу, забросила его в лес и спасла. И он меня укусил. И чувство юмора здесь проявилось в том, что мне потом пришлось делать полный курс прививок от бешенства, чтобы я была защищена при других встречах с животными. Магия заключалась в том, что я получила свою «броню», чтобы я могла прикасаться к другим животным.
ДЭВИД АБРАМ: Ммм. Прекрасно. И так нелепо. И просто, и мощно. Я хочу обменяться еще одной историей.
СОФИ СТРАНД: Пожалуйста, расскажите еще одну.
ДЭВИД АБРАМ: Не знаю, почему она вдруг всплыла в памяти. Я так давно не думал об этом. Но, возможно, потому, что я снова здесь, на Восточном побережье. Это случилось со мной в горах Адирондак давным-давно, на озере, большом озере. Я плыл в каноэ. Должен сказать, что некоторые из моих самых богатых и ярких переживаний магии случались, когда я плавал на каяке. Но это был не тот случай. Это было простое плавание в каноэ. Посреди безбрежности этого озера я увидел впереди странное очертание, подплывал всё ближе и ближе и обнаружил, что это самец оленя — олень с огромными ветвистыми рогами. Он держал голову высоко над водой, переплывая озеро в сторону острова, большого острова, который, казалось, был посередине. И я просто подплыл рядом, а он посмотрел на меня, повернул ко мне голову — и что же он собирался делать? Он просто продолжал плыть. Я хотел что-то сказать, но понял: бедняга, он так напрягается, я не хочу давать ему повода тратить лишнюю энергию. Так что пусть плывет спокойно. И я начал отгребать в сторону, не издавая ни звука. В этот момент олень издал легкий стон. Я продолжал грести, а звук был похож на стон, и еще один. Еще один стон вырвался из его горла. Я подумал: «О, неужели он зовет? Меня?» И я развернул каноэ, подплыл к этому оленю на расстояние двух-трех футов и поплыл бок о бок с ним. Он греб копытами. Я ничего не говорил, но он больше не издавал этого звука, этого стона. Я просто сопровождал его несколько долгих минут — мы были плечом к плечу, переплывая озеро. Да. Боже, я так давно об этом не вспоминал.
СОФИ СТРАНД: Это одна из самых сильных вещей, что я когда-либо слышала. Думаю, мне также очень близка сама идея сопутствия. Того, что магия — это своего рода сопровождение, хождение бок о бок, когда нет нужды в диалоге, не требуется отклик или какие-то слова, но достаточно просто знать, что вы идете в ногу. Что каким-то образом ваши пути сошлись.
ДЭВИД АБРАМ: Да.
СОФИ СТРАНД: Вау.
ДЭВИД АБРАМ: Да.
СОФИ СТРАНД: Было ли какое-то воззвание или заклинание, которое вы хотели бы произнести в завершение?
ДЭВИД АБРАМ: Просто простая благодарность всем крылатым, и всем плавающим, и всем укорененным, и всем ходячим и ползающим, дерзким, пушистым и рогатым — всем многим другим «народам», включая эти полные воды артефакты, что окружают меня здесь и тебя там. Мы не забываем о них и об их жизни тоже. О жизни и творчестве, что подчас сокрыты внутри материалов, из которых созданы эти вещи. Спасибо, что присоединились к нам. Спасибо большое за эту беседу. Как раз в это доброе осеннее время, когда завеса тонка и прозрачна, и мы чувствуем, как приходят все наши предки.
СОФИ СТРАНД: Я призову папоротники мезозоя, превратившиеся в пластик, всех этих дерзких материальных предков — те древние спрессованные минералы, что пошли на создание технологий, которые теперь сплетают нас вместе. Так много странных предков помогают нам вести этот разговор.
ДЭВИД АБРАМ: Да, это уж точно. И, возможно, нам стоит признать невидимое — ведь, как и следует из самого слова, оно не где-то в другом месте. Оно — в видимом. Прямо здесь. И в самом деле, если бы этот стихийный воздух не был невидимым, я бы не видел ничего другого, не видел бы тебя. Потому что воздух преградил бы мой взор. Так что место духов и место предков — боже, оно прямо здесь. Призовите их ближе. Они прямо рядом с вами, шепчут вам на ухо.
Перевёл Наиль Шакиров
