Свобода художника ограничена: это свобода мечтать, воплощать на холсте то, что невозможно в реальности. Именно поэтому художник — самый чуткий из всех, кто борется за свою независимость. Искусство существует только в порабощенном обществе, подобном нашему. В свободном обществе «искусство» не выступает ни как дефицитный товар, ни как духовное назидание. Оно вездесуще и естественно, как трава и деревья, которые растут там, где есть вода. Достижение этой цели — священный долг художника. Только он обладает верным инстинктом, предчувствующим грядущую катастрофу. Поэтому он не может молчать, видя, как общество, в котором он живёт, погружается в подчинение. Отвратительно видеть, что сейчас понимают под свободой. Прогуливаясь по городу, ощущаешь себя в тюрьме: окна с прямыми краями, здания с ровными линиями, люди, похожие друг на друга, словно в тюремной униформе. Это тюрьма, созданная нами самими. То, что люди теперь называют свободой, — уже не та клетка, в которую их загоняют насильно, а та, в которую они послушно входят сами. Ведь они уже выучили наизусть все табу и запреты. Это просто возмутительно: где свобода? Хуже того: люди её не хотят. Горизонтальные и вертикальные раны человечества, на которые солнце отбрасывает тень. Краснейте от стыда за массовую судьбу, кричите против массового существования. Ложитесь на тротуар — не по плану, а только если чувствуете потребность; пусть капли дождя падают на ваше лицо, и считайте их, когда они касаются вас. Тогда тротуар перестанет быть серым. Сбросьте старое и облачитесь в красивую одежду — одежду, которая вам подходит, с швами наружу, одежду, которая делает вас сильнее. Живите в домах, которые вы создаете сами, и вы будете счастливы, а тротуар больше не будет серым. Высаживайте деревья на крышах — огромные, вековые деревья, — и уродливые коробки домов перестанут быть коробками. Вы сможете гулять по крыше, словно по Венскому лесу, и зелень никогда не закончится. Тогда родится новое стремление к свободе, а не желание угнаться за соседями (что до сих пор лежало в основе всех революций, капиталистических и коммунистических). Это стремление обладать тем, что у есть у соседей, ведёт туда, куда никто не хотел бы попасть: в несчастье, бесконечное несчастье, в ужас. И эта беда единообразия сначала вызывает улыбку, затем становится обузой, а в итоге лказывается невыносимой, нестерпимой. Это страдание будет безграничным. И даже для простого человека оно в конце концов станет тяжелее, чем муки голода, бедности или холода. Скоро ученые, врачи и интеллектуалы приравняют эту новую нищету к убийству, ведь так она и начинается: когда европеец становится похож на азиата; когда японец выглядит как француз; когда аэропорт в Найроби неотличим от аэропорта на Аляске; когда яблоки на вкус как сливы, а мясо — как сыр; когда невозможно различить разные политические системы и правительства; когда материалы и дома, построенные из них, одинаковы по всему миру, имеют одинаковую форму и производятся по одним и тем же шаблонам. Тогда наступит новая революция за свободу: человек захочет отличаться от соседа, ездить на другом транспорте, иметь внешнюю стену и окно из другого материала, другого размера, другой формы и высоты. Он откажется въезжать в здание или жить в нём дольше необходимого, если в нём множество одинаковых квартир, расположенных одна над другой и рядом. Он даже откажется идти по улице, где здания выстроены с прямыми фасадами или симметричными окнами. Свобода без счастья — не свобода. Человек не может быть счастлив без независимой, творческой деятельности. Тот, кто выполняет заранее запрограммированные чужие планы, несчастен, обязан быть несчастным, никогда не будет счастлив. Индивидуальное счастье основано на индивидуальных различиях, на уникальных чертах людей. Оно не основано на сходстве. Сходство несёт смерть. Равенство ведет к пустоте, к тоталитаризму, к тюрьме, к бесконечному подчинению. Только тот, кто осознаёт себя, кто находит время познать себя, может освободиться. Работа не приносит свободы, она приносит рабство. Потому что сейчас люди трудятся не ради счастья, а ради своего несчастья. Каждый, кто работает, и каждый, кто время от времени не работает (например, после рабочего дня, в воскресенье или в отпуске), ужасается, если вообще способен видеть, тому, ради чего он трудился, — и тогда пытается заглушить себя или вернуться к работе, что одно и то же. Зачем думать, когда работаешь? Зачем смотреть на продукты своего труда, на массовые изделия? Результатом работы являются не технологические чудеса, а массовые товары, инструменты подчинения. Ты работаешь. Когда ты работаешь, ты не знаешь, ради чего трудишься. Ты работаешь над деталями. Ты не знаешь, для чего они служат (ты знаешь только приблизительно), и потому не ведаешь, и человек, который собирает эти детали, тоже не знает. Никто не знает, потому что у них нет любви к этим вещам, которые они производят «массово» или собирают, ведь эти вещи абсолютно одинаковы. Любить можно только то, что отличается от других вещей. Мать любит своего ребёнка, потому что он не такой, как другие: у него нет зуба, или у него искривленный палец, или у него веснушки, которых нет у соседского ребёнка. Соседский ребёнок родился раньше или позже, в другом месте, двигается иначе: это можно любить. Но нельзя любить продукты, которые производят рабочие, вынужденные создавать их на конвейере. Если отдельные строительные блоки не уложены с любовью, вся конструкция никогда не станет достойной любви. Если это дом, то это дом полон мучений, сумасшедший дом, клиника, дом убийц. И я могу это доказать: в новых районах, построенных по частям на конвейерах, уровень самоубийств ужасающе высок. И это женщины, а не мужчины, кончают с собой, потому что именно женщинам приходится оставаться в этих ужасных постройках, возводимых сейчас муниципалитетом и частными компаниями. Причины этих самоубийств, пугающий рост психических расстройств и подростковой преступности кроются в унижении, в рабстве, в муниципальных зданиях, потому что эти отвратительные сооружения преобладают на окраинах городов. Помимо обычного подавления в виде постановлений, новые ограничения усугубляют старые и подчиняют всех, кто въезжает в новую квартиру. Например, жилец не может сам украсить внешнюю часть своей квартиры. Только художник, включенный в планирование какого-то уголка стены во время строительства комплекса, может это сделать. Никому не позволено рисовать, клеить, царапать или вырезать что-либо в своём углу, даже если это красиво, даже если это не угрожает устойчивости здания. Никому не позволено красить рамы окон снаружи и внутри в красный и желтый, если запланированный цвет — белый. Никому не позволено менять стекла в окнах на цветные даже внутри квартиры, потому что стандартное стекло прозрачное. Никому не позволено увеличивать или уменьшать оконное пространство даже за свой счёт, потому что симметрия заранее определена и не подлежит индивидуализации. Такое окно выглядело бы неуместно, привлекало бы внимание. Не бойтесь показывать себя такими, какие вы есть. Не опасайтесь, что будете выглядеть смешно, — этого не случится. Никогда, если вы показываете себя настоящего. Потому что смешон лишь тот, кто, подобно обезьяне, подражает другим, делает, как велят, хотя не понимает, не может понять, хотя это противоречит его природе, как если надеть на обезьяну брюки, кепку, ботинки и ленты. Так вы выглядите, когда носите готовую одежду, даже если выбираете её по размеру: мужские или женские размеры. Вам должно быть стыдно! Каждый человеческий организм гибнет, если питается только мясом, только медом или только свёклой. Наше человеческое общество ждет подобная участь, поскольку оно потребляет исключительно товары массового производства. Что такое массовый продукт? Ничего, абсолютно ничего. Он, конечно, служит какой-то цели, но это мертвый объект. Пока на холодильнике не появится трещина, он мёртв. Тогда ты знаешь, когда трещина появилась: это мой холодильник, моё платье, моя ложка. До этого ты не знал. Так давай избавимся от этого ложного поклонения массовым материальным товарам. Уничтожайте их или, скорее, не уничтожайте, ведь они для чего-то нужны, — но перестаньте поклоняться этому хламу. То, чего существует тысяча одинаковых экземпляров, не достойно почитания. Когда покупаете что-то подобное, сначала наступите на это — или, если это платье, разрежьте его, проделайте дыру или сделайте что-то, чтобы отличить его от других вещей той же серии. Не просто напишите на нём свое имя, а сделайте что-то более радикальное, более значимое. И когда вы это сделаете, вы вернете себе большую долю свободы. Последняя революция была за свободу от эксплуатации, от голода, от бедности. И в этом она была успешной. Новая революция — за свободу от систематического уничтожения человечности, от конвейера, ведущего к смерти.
Перевела Богдана Носенок