HYLEDICEA

Можно ли считать апологетику материи сильнейшей стороной христианства? Согласно догматам, спасается не только дух, но и плоть: на Западе данный мотив был развит благодаря влиянию Аристотеля, частично поборовшего платоновский дуализм. В неоплатонизме прослеживается сбивчивое движение в сторону монизма: с одной стороны, уже Плотин, выступая против гностиков, защищает видимую Вселенную от посягательств. Обращаясь к оппонентам, он спрашивает: «Да и разве можно представить себе более прекрасный образ высшего мира, нежели наш, чувственный мир? Какой образ истинного огня благороднее нашего? Какая другая земля, как образ земли идеальной, лучше нашей? Или какая-то чувственная планета может быть более совершенной, нежели эта, или мы знаем иное чувственное солнце, что более светозарно?»^[1] C другой стороны, «Плотин испытывал стыд оттого, что жил в телесном облике»^[2] и не считал, что материя сама по себе может быть причастна добру. Вообще-то, среди исследователей существует мнение, что впервые неоплатоническая философия приходит к полноценному идеалистическому монизму только в работах Порфирия^[3], который доказывал, что и материя от Бога. Но и Порфирий, выступая против христианской идеи боговоплощения, недоумевает: «Как допустить, что божественное стало эмбрионом, что после рождения его пеленают всего в крови, желчи и хуже того?»^[4] Казалось бы, христианство окончательно преодолевает дуализм плоти и духа, поскольку в самом событии боговоплощения дух вочеловечивается и познаёт плотские страдания на кресте. Но, например, христианский богослов Арнобий, критикуя веру языческих неоплатоников в пренатальное существование души в высшем мире, заявляет: «Но если бы души происходили, как говорят, от Господа и были произведением высшего Могущества (potestatis principalis), то ничего не доставало бы им для совершенства, как происшедшим от совершеннейшего Существа (Virtute), все они имели бы одинаковую способность разумения и общее единомыслие, всегда они обитали бы во дворце Царя, не оставляли бы мест блаженства, в которых они имели и сохраняли совершеннейшие знания, и не стремились бы безрассудно в эти земные области, чтобы, облёкшись темными телами, жить среди мокрот и крови, среди этих вместилищ нечистот и отвратительных хранилищ мочевой влаги»^[5]. Зато Августин, опровергая манихейство, адептом которого сам был некоторое время, говорит, что никакая материя, даже бесформенное первовещество, злом считаться не может. Касались этой проблемы и другие теологи. Особенно глубоко рассуждал о телесности Тертуллиан, называя плоть «якорем спасения». Позже многие христианские теологи, используя аргументацию поздних неоплатоников, приходили к абсолютному монизму. Скажем, великий грузинский философ Иоанэ Петрици переводил и комментировал Прокла, который оправдывал не только материю, но и её подверженность деструкции: даже лишённость (steresis), согласно Проклу, нельзя считать злом. И всё же христианская теология преодолевает дуализм нерешительно и лишь эпизодически, хотя постоянно борется с ним: как ортодоксия, так и эзотерические движения, такие как антропософия, делают значительные шаги в сторону снятия онтологического разрыва. Но что-то, что заложено в самом фундаменте авраамической онтологии, делает христианское отношение к телесности болезненным: хотя плоть здесь очень важна — в контексте самого спасения, т. к. спасается не только душа, но и тело, — но в то же время телесная материальность считается ущербной, испорченной. В её лабильной природе сказывается событие грехопадения, её боль, смертность, тление — всё это проявления зла, а не низшие модусы божественного бытия, как в тантрическом шактизме и кашмирском шиваизме, где сама восхитительно разнообразная изменчивость природы (включая и все негативные составляющие этой изменчивости) считается второй стороной Абсолюта; этот материальный мир — эта Шакти-пракрити — и есть непосредственное проявление могущества Ишвары. Гопинатх Кавирадж — индийский санскритолог, индолог и философ — говорит об этом так: «Принимая майю в качестве Брахмана, как вечное и реальное, мы соединяем Брахмана и Майю [в Тантре], и они становятся едиными и сосуществующими»^[6].
Подобную тенденцию мы наблюдаем и в тибетской тантре. Дзогчен — высшее учение ваджраяны^[7] — полностью избавляется от малейших признаков дуализма, утверждая, что в самой активности мирского ума, которая в более раннем буддизме считалась главным источником страданий, проявляется природа Будды; с точки зрения дзогчен, нет онтологического различия между сансарой и нирваной, обыденным сознанием и состоянием просветлённого существа. Остаётся только перейти на другую сторону, обрести верное воззрение, но это сугубо гносеологический шаг, вопрос верного взгляда, а не сущностной природы вещей, с которой изначально всё хорошо, потому как она, эта природа, на самом деле есть единый радужный свет сознания Будды.
Решительное одобрение бытия и всего сущего, утверждённое в максиме Заратустры Ницше «Так это была жизнь? Ну что ж! Ещё раз!»^[8], уже было в позднейших философских течениях Индии и Тибета; подобная позиция появляется в китайском чань-буддизме и в японском дзэне: в учениях, которые сакрализировали природу и эстетику рукотворных вещей. Отталкиваясь от пессимизма, преодолевая его и трансформируя, как Ницше преодолел и трансформировал учение Шопенгауэра, дхармические философы приходят к радикальному всеприятию. Такие слова мы находим в одном из наиболее авторитетных текстов традиции дзогчен «Кунджед Гьялпо»: «Корень всех явлений — чистый и совершенный ум, источник. Всё воспринимаемое — моя природа. Всё, что возникает, — моя волшебная игра. Все слова и звуки выражают только мой смысл. Тела-измерения, мудрость и достоинства будд, кармические склонности и тела существ, всё, что только есть в живой и неживой вселенной, изначально есть природа чистого и совершенного ума»^[9]. В некотором смысле дзогчен и кашмирский шиваизм трансформируют более ранний буддийский и ведантийский пессимизм в нечто противоположное: мирское существование продолжает быть трагической проблемой, но методы решения этой проблемы радикально меняются, поскольку коренным заблуждением теперь считается само разделение на мирское и священное, на материальное и духовное, на просветлённое и непросветлённое, на идеальное и данное. Аналогичный шаг делает Фридрих Ницше, сохраняя онтологию Воли Шопенгауэра, но полностью меняя подход к ней. В «Рождении трагедии из духа музыки» Ницше пишет: «…лишь как эстетический феномен существование и мир представляются оправданными; понятая так, задача трагического мифа и заключается в том, чтобы убедить нас, что даже безобразное и дисгармоническое есть художественная игра, в которую Воля, в вечной полноте своей радости, играет сама с собою»^[10].
Ницше справедливо изобличает «паука-крестовика» в том, что тот устал от мира и плетёт свою декадентскую сеть. Христианство преодолевает дуализм, но лишь частично, когда очищается от гностических ересей, формулируя оригинальную концепцию телесности, принимая болезненность, нездоровье, невротический разлад с миром: больную плоть следует пожалеть и спасти, а не бросать на произвол судьбы, как предлагали некоторые гностические ересиархи. Об этом пронзительно пишет индолог Наталья Исаева: «Великолепное, роскошное отличие христианства с точки зрения идейной — это как раз его внимание к телу, любовное щекотание самой ссадины телесности. Ведь христианство (в отличие от индуизма) вовсе не обещает, что рано или поздно — в бессмертии и вечности — мы все вдруг обратимся в чистый свет, в чистый дух. Вовсе нет: вот это тело, стыдное и грязное, вот эта материя — та, что не просто изменяется, но прежде всего течёт — течёт в любовном соитии, в неловких природных функциях, течёт, наконец, страшным соком смерти внутрь земли, — вот эта телесная материя как раз и дорога Спасителю вкупе с нашей душой, — она-то особенно, прикровенно любима, — как мокрый зяблик, как скользкий частик, как слепой щенок, — она-то и встанет в Воскресении, — иным светом, иным телом, — ибо сам Спаситель когда-то лёг в ту же яму, в ту же пещеру, которой ни одному из нас не миновать»^[11]. Христианство предлагает полюбить эту больную плоть, сочувствовать и сострадать ей, но при этом осуществлять решительное всеобщее исправление — в отличие от поздних дхармических учений, которые всех этих мокрых зябликов и слепых щенков объявляют модификацией изначального света: все мокрые, тленные и скользкие твари, сам сок смерти, как и разрушительная работа времени (в лице грозного Калабхайравы), — всё это уже часть вечности, это плоть Богини, которая есть обратная сторона Абсолюта, его проявленная витальная мощь. В тантре мир божественен вместе со всеми его ночными, тамасическими, чёрными аспектами.

КРУГ И КРЕСТ В КОНТЕКСТЕ МЕТАМОДЕРНА

Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющий ключ.

Ночь: теперь только пробуждаются все песни влюблённых. И моя душа тоже песнь влюблённого.

Что-то неутолённое, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить.

Жажда любви есть во мне; она сама говорит языком любви.

Я — свет; ах, если бы быть мне ночью! Но в том и одиночество моё, что опоясан я светом.

Ницше

Отвергая гностическую клевету на материальный мир, христианство сохраняет элементы антикосмизма на уровне постулируемой темпоральности. Отрицание земного заложено в самой перспективе христианского историзма — эсхатологического учения. Согласно дхармическим традициям, конец света настанет очень нескоро (Кали-юга длится 432 000 земных лет. Началась она 18 февраля 3102 года до н. э.), тогда как авраамические традиции утверждают, что апокалипсис может начаться в любой момент. Кроме того, в индуизме этот конец — условность, поскольку после «конца» всё начнётся сначала.
Философ Карл Лёвит, анализируя антагонизм христианского эсхатологического историзма и языческого учения о вечном возвращении, замечает, что нововременной человек живёт за счёт капитала креста и круга, христианства и античности, что интеллектуальная история западного человека есть непрерывная попытка примирить одно с другим, что эта попытка никогда не завершалась успехом^[12]. Согласно Лёвиту, современная «религия прогресса» проистекает из христианской веры в предстоящий конец; хотя определённый и трансцендентный эсхатон превратился здесь в имманентный и неопределённый^[13], но главные элементы христианского мировоззрения сохраняются: культ новизны, надежда на избавление и ожидание конца того мира, который дан в повседневном опыте. Нововременной человек не живёт данностью своей повседневной жизни, как жили античные греки, обожествившие космос, японские самураи, ценившие каждый миг существования, готовые к тому, что этот миг будет последним, и индийские брахманы, каждый день перезапускающие все космические процессы с помощью ритуалов, — нет, нововременной человек живёт ожиданием избавления, отрицая налично-данное, как жили катакомбные христиане, ожидавшие конца истории, тотального преображения земли. Противопоставляя круг и крест, Лёвит игнорирует одну важную деталь: «языческий» (а лучше сказать — философский) круг был разомкнут, начиная с орфических мистерий и заканчивая неоплатонизмом: из космического круговорота — вечного и повторяющегося — из этого прекрасного космоса, очаровывающего своей гармонией, возвышенностью и красотой, можно спастись, достигнув его Начала. Человеческое сознание, отождествившись с Единым в экстатическом опыте, уже не подвержено фатуму и смерти^[14]. Вся аргументация Блаженного Августина, направленная против языческого представления о вечности мира и против вечного возвращения души, разбивается о тот факт, что космический круг нехристианского мира разомкнут, что в нём наличествует сотериологическая перспектива. Мировая игра трагична, но прекрасна, её не надо исправлять, следует исправить лишь собственную роль в этой игре, т. е. перестать быть несведущим и страдающим персонажем. Задача заключается в том, чтобы слиться с сознанием Драматурга, который всё это придумал, нарочно умалив своё совершенство, расщепившись на бесчисленное множество бесконечно разнообразных действующих лиц.
Согласно кашмирской тантре, вообще всё является единосущным Богу, всё единородно Ему, всё Свет от Света; сансарическое бытие нарочно умалено в нижних слоях божественной онтологии, чтобы драматургия этого действа была настоящей, а не видимой, как были настоящими страдания Христа. Кенозис в христианстве случился лишь один раз, когда Бог «Уничижил [εκένωσεν] Себя Самого, приняв образ раба…» [Фил. 2:7], тогда как в шиваизме Ишвара делает это постоянно, воплощаясь во всём сущем, и всё сущее есть его единородная жена — Шакти (мощь), она же — Трипурасундари («великолепие трёх миров»), она же — Лалита — «играющая», она же — Кали («чёрная»)…
В Кашмире очень красиво, и некоторые учёные мужи считают, что это повлияло на философские течения данного региона. Прекрасные пейзажи заставляют задуматься, действительно ли их творец желает, чтобы мы, люди, отреклись от столь восхитительного произведения искусства, лучшего из всех возможных. Достоин ли мир того, чтобы повторяться вновь и вновь в различных модификациях? С точки зрения кашмирского шиваизма, эта игра прекрасна, а проблема живых существ состоит в том, что они становятся фишками на игровом поле, позабыв, что единственный Игрок — это их собственное изначальное сознание. Мир — не кошмарная галлюцинация, от которой надо поскорее избавиться, как полагают отдельные последователи адвайта-веданты, но красивая, остроумная и мудрая игра — так думают кашмирские шиваиты. Будучи монистами, они не отрицают реальное существование пракрити (материи), но говорят о том, что процессуальная материальность — другая сторона Абсолюта; эта материальная сторона предстаёт в образе Шакти, женского начала, которое и есть причина всякого движения, развития и жизни. Её тело — весь этот космос, ветер — Её дыхание, реки — Её вены, солнце и луна — Её глаза, океан — Её мочевой пузырь. Каждое тело — это её тело. Материя — лишь иная форма абсолютного сознания, что не умаляет её значительности. Шива без Шакти — неподвижный Абсолют, созерцающий только собственное сознание, но в этом же сознании вдруг находится место для бесконечного творения разнообразных миров. Бог не ошибался, когда творил эти миры, ведь через них он выражает своё могущество — об этом говорят философы прекрасного Кашмира. Человеческое существо, полностью реализовавшее божественную природу своего сознания, не растворяется в пустоте, не исчезает, но расширяется до размеров Вселенной, обретая тотальное могущество, возможность быть всем вообще, и в этом состоянии реализованное Сознание, тождественное Шиве и Шакти, наслаждается. Оно проявляется во всём, что существует. И чем красивее и полнее жизнь, тем больше в ней сияния Абсолюта. Поэтому кашмирские философы убеждены, что жизнь следует делать более яркой, интенсивной, даже страсти и удовольствия могут быть проявлениями Абсолюта, как считают некоторые почитатели Шакти. Но не надо путать кашмирских тантриков с разнузданными гедонистами, ведь грехи в конечном счёте как раз убивают полноту и красоту жизни, скорее дают повод, чтобы жизнь оклеветать. Зависимости не сочетаются с могуществом, поэтому речь вовсе не о потакании примитивным потребностям, а скорее о том, что высшая форма аскезы не отрицает эстетического наслаждения. Человек, во всём видящий единое божественное сознание, видит его даже в половом акте. В кашмирском шиваизме секс и употребление вина могут быть частью ритуалов поклонения, но страсти должны быть очищены, как яд очищают, чтобы сделать лекарство. Можно очиститься и достичь сознания Шивы, избегая страстей; можно поместить страсти в пространство мистического ритуала и медитации — тогда они станут средствами очищения.
Кашмирский шиваизм разработал техники духовной медицины, здесь используют очень сильные, опасные лекарства, подходящие далеко не всем.
Кашмирский тантрик отнюдь не отрицает путь аскезы, однако полагает, что мир должен быть оправдан весь, а не только гуна саттва, ведь божественная игра структурирована тремя гунами; но это не значит, что тантрик погружается в страсти и невежество, просто он использует микродозы ядов, чтобы быстрее избавиться от болезни двойственности. Как в случае с телесными снадобьями, здесь тоже можно легко отравиться. Поэтому тантра считается опасным путём^[15].
Сегодня философия кашмирского шиваизма и тантра ещё более актуальны, чем во времена своего расцвета, так как они придают большое значение миру в самых разнообразных его проявлениях. Философы Кашмира любили материальный мир, его эстетику, а вовсе не утверждали, будто многообразие жизни лишь соблазняет и губит человека, скорее считая такое мнение, распространённое в Индии, богохульством, поскольку этот мир — живое развёртывание божественного могущества, этот мир — самая красивая женщина, самая большая любовь.
Бытует мнение, что Запад поглощён страстями плоти, что Запад материален, а Восток духовен, — подобный взгляд уже давно признан колониальным. А если присмотреться получше, мы увидим, что цивилизация модерна, порождённая Западом, не любит материю, но лишь использует её. Современный человек и вовсе погрузился в виртуальность, он больше не умеет различать птиц по голосам, не знает растений, боится дикой природы. И стоит ли говорить о том, что современный человек не поклоняется великой Шакти, т. е. этому материальному космосу, полному страстей, могущества и разнообразных существ, но истребляет его? Как таких людей можно называть материалистами, если они уничтожают разнообразие материи, руководствуясь абстракциями? Вся наша экономика, рынки, промышленность — всё это продукты ума, который ничего не знает о святой красоте жизни и божественности плоти.
Теоретики метамодерна используют принцип осцилляции, чтобы описать процессы, происходящие в современной культуре. Различные духовные поиски, распространённые в наши дни, уживаются с глубоко укоренившимся цинизмом постмодернистской парадигмы, которую мы до сих пор не преодолели. Это колебание образует новые формы эстетики и иронии. Будучи наследниками увлекательного XX века, мы колеблемся и пульсируем, потому как духовность и аксиология занимают нас ничуть не меньше, чем хаос постмодернистского релятивизма.
Философы кашмирского шиваизма считали колебание между материей и духом онтологической основой универсума. Спанда — это вибрация, возникающая от постоянного взаимопревращения Шивы и пракрити. В кашмирском шиваизме абсолютный субъект и всё разнообразие мира — просто различные способы бытия Всевышнего. Бескачественный Абсолют, желая проявить своё могущество, разворачивается в форме Вселенной. Он выдыхает сам себя в виде множества разнообразных миров и существ, а потом вбирает всё назад, в состояние ниргуны, в котором Сознание тождественно самому себе, не разделяется на субъект и объект, но затем Шива снова порождает космос с помощью Шакти — женской подосновы всего существующего. Переходя из единства во множественность, из множественности в единство, Абсолют осуществляет вибрацию. Эта же вибрация-спанда — источник любого сознания: в любом опыте есть субъект и объект, которые не существуют друг без друга, будучи двумя сторонами единой реальности. Махешвара трансцендентен и имманентен одновременно: он есть Бытие, Сознание и Блаженство, проявленное во всём сущем.
Согласно индуизму, человек есть беспредельно могущественное существо, способное возвыситься над богами. Сейчас очевидно, что наше могущество проявляется и во власти над различными материальными субстанциями. Шакти любит игры, будучи сутью великой мировой игры. Проблема в том, что человеческая игра в цивилизацию, кажется, стала уродливой: мы уничтожаем формы, которые не создавали, делаем ландшафты безобразными, а воду и воздух никуда не годными, уподобляясь вредоносным асурам.
Однажды мудрецы собрались на горе Кайлас, чтобы поклониться господу Шиве и его супруге Парвати. Каждый совершил ритуальный обход вокруг божественной пары. Но риши Бхринги был настолько сосредоточен на Шиве, что у него не было желания обходить Парвати. Заметив это, Парвати села на колени Шивы, из-за чего Бхринги было трудно обойти одного только Махешвару. Не испугавшись, Бхринги принял облик жука и попытался пролететь между ними. Разъярённая Парвати прокляла мудреца, он стал физически слабым, из-за чего не в силах был поддерживать своё тело. Сжалившись над Бхринги, боги дали ему третью ногу, чтобы он мог стоять прямо. Эта старая индийская притча кажется исключительно актуальной, ведь вся цивилизация модерна похожа на третью ногу: мы создали подпорки, различные виды материальной избыточности, утратив подлинную связь с материей.
Что происходит с кругом и крестом в той ситуации, которую мы называем метамодерном? Рассматривая этот вопрос, можно вовсе обойтись без сотериологического контекста. В повороте к нечеловеческому и в зелёном движении в целом, безусловно, есть нечто «языческое»: если мир снова оказывается важнейшим онтологическим началом, то мы с неизбежностью должны признать в этом признаки нового космоцентризма, который всегда был отличительной чертой большинства нехристианских и «языческих» культур. Крест же — в своей секулярной модификации — существует в виде научно-технической цивилизации, стремящейся к тотальному изобилию, к абсолютному совершенству и концу истории, ведь современная цивилизация не рассталась с мечтой о мире без войн, без несправедливости, мы верим во всеобщее равенство и счастье, и эта вера существует на уровне юридических и законодательных норм в большинстве стран. При этом современный человек оценивает существующее общество в качестве неправильного: налично-данное не отвечает идеалу. Когда научно-техническая цивилизация обращается к нечеловеческому, когда интересы мира становятся важнее интересов человека, когда технологии, созданные для негации налично-данного, подчиняются требованиям Земли, только тогда происходит объединение креста и круга. Мы не возвращаемся к суровой самурайской этике или к древнегреческому фатуму: сохраняя гуманизм христианской цивилизации, мы переносим его в другую плоскость — в сферу нечеловеческого. Мы не можем избавиться от идеи прогресса, но эту идею возможно скорректировать, исключив из неё деструктивно-эсхатологические мотивы, поместив крест в пространство круга.
Вышестоящий фрагмент я записал вечером 6 ноября, а на следующий день ощутил юнгианскую синхроничность, когда, открыв эссе «Перед стеной времени» Эрнста Юнгера, прочитал эти слова: «Сегодня мы достигли такого уровня технологического развития, что надо лишь ещё немного усовершенствовать инструментарий, чтобы техника перестала быть миром абстракций и превратилась в непосредственную реальность духа Земли, с которым мы соединены пуповиной»^[16].
Такие интересные философы, как Якоб Таубес, Эрик Фёгелин и Карл Лёвит показали, что революционные идеи модерна произрастают из эсхатологической темпоральности христианства и гностицизма. Сложно переоценить вклад иудео-христианской эсхатологии в становление современного технологического капитализма, который продолжает существовать за счёт невосполнимых источников энергии, словно конец света наступит уже завтра и поэтому о земном «завтра» можно не заботиться. Но если в радикальном модерне XX века эсхатология исказилась и трансформировалась в социальный утопизм, то в позднем постмодерне эсхатон возвращается в своём чистом виде, прекрасно сочетаясь с буржуазной культурой безответственного потребления. В этой новой ситуации эсхатология бывает религиозной, атеистической (как вера в неизбежное вымирание всего живого на планете) и шизоидной (вера телезрителей в инопланетян, в заговор элит и т. п.), часто можно наблюдать и смутный эсхатологический синкретизм футурошока, когда субъект запуган фанатичными демагогами, СМИ и часами Судного дня. Эсхатологическое сознание может быть интеллектуально рафинированным или примитивным и невежественным, оно может грезить о прекрасных временах, навсегда ушедших, считая уродливость современного мира признаком последнего предапокалиптического вырождения, оно может просто быть в ужасе от переизбытка культурного разнообразия, от мировоззренческого плюрализма, оно может быть неудовлетворённым, разочарованным или слишком пресыщенным, но суть одна: носитель эсхатологического сознания рассматривает этот мир в качестве времянки, как что-то преходящее, отчуждённое, о чём не следует слишком заботиться; так рабы относились к угодьям своих господ.

ОПАСНОСТЬ СОЗВЕЗДИЙ И ПРАВО ЛУНЫ

 

Порой полезно так смотреть на вещи, чтобы не видеть леса за деревьями, а иной раз можно попробовать не видеть за лесом отдельные деревья. В своём «Путевом дневнике философа» Герман Кайзерлинг описывает подобный эксперимент: он старается смотреть на звёзды, избегая сочетать их в созвездия. Это сложно, поскольку даже здесь нас подстерегает культурная обусловленность: поднимая взгляд, мы тотчас видим посуду и каких-то медведей, а не звёзды сами по себе. Точно так мы смотрим и друг на друга, распределяя окружающих по национальностям и рангам, классифицируя.
Назовём «созвездиями» искусственно сконструированные групповые «логосы», коллективные идентичности. Суверенность отдельных звёзд подразумевает союзничество индивидуальностей, признающих верховенство закона Луны, который отражает солнечный свет изначального Логоса, но не претендует на объективность. Лунный свет — это конвенциональная истина, условная, существующая для общего блага носителей личного света. У каждого — свой закон, подчиняющийся правилам конвенционального Права.
Созвездия, т. е. коллективные идентичности, будь то нации, «цивилизации», культуры или групповые идентичности меньшинств и большинства, не должны навязывать свою логику и свой групповой закон отдельным звёздам. Ночью правит Луна, а не созвездия. Аргус должен оставаться неструктурированной россыпью звёзд, он не должен распадаться на изолированные группировки взглядов.
Ночью открывается истина бесконечности. И это не только пространственная бесконечность, но и бесконечность интерпретаций.
Днём, при свете Солнца, человек находился в матке своей традиции. День — это матка, освещённая единственной звездой. Для кого-то этой звездой была благая весть, для других — дхарма Будды, для третьих — закон пророка Мухаммеда, для четвёртых — учение Дарвина и научная объективность. Ночь рожает нас в абсолютный релятивизм, и все эти учения, существовавшие для локальных сообществ в качестве абсолютного источника света, оказываются равноправными участниками ночного сообщества, зрительными органами Аргуса. Все они важны, но положение их изменилось. Мы не можем игнорировать равноправие всех звёзд, даже если предпочитаем одну из них. Более того: релятивизм не отнимает у нас право на предпочтения, а Луна, т. е. всеобщее правовое и экологическое сознание, помогает нам сосуществовать в едином космическом пространстве, под всеми звёздами. Опасны лишь констелляции (от constellatio — «созвездие») — групповые идентичности, предлагающие изоляционизм. Созвездия — это самозванцы, которые хотят взять на себя функцию недоступного Солнца.

ЕНОХИАНСТВО

Звёздные констелляции — это разновидность политического енохианства. Например, так называемая «геополитика» очень подходит для реализации задач енохианской магии, которую создал британский натурфилософ и алхимик Джон Ди совместно с мистиком Эдвардом Келли. Они разработали особый алфавит, с помощью которого создавали молитвы и заклинания для вызова определённого рода ангелов. Эта практика связана с апокрифической «Книгой Еноха». В Девятнадцатом Енохианском Ключе находим следующее объяснение: «Земля да будет управляема по частям её, и да будет разделение в ней, дабы слава её вовеки была опьянена и стеснена. Ход её да обращается (или бежит) вслед за небесами, и да служит она им, как служанка. Одно время года да свергает другое, и да не будет тварей на ней или в недрах её подобных друг другу. Все члены её да разнятся по свойствам своим, и да не будет ни одной твари, равной другой. Разумные твари земные, люди, да притесняют и истребляют друг друга; и жилища их да забудут имена их. Труды человека и великолепие его да будут изглажены»^[30]. Оккультное учение енохианской магии сродни гностицизму: здесь Земля «проклинается за свою дерзость», она считается богиней, которая предлагает части своего собственного тела душам людей, тем самым позволяя им воплощаться в материальном мире.
Можно исключить из понятия «енохианство» какую-либо мистику, обращая внимание лишь на сущностный принцип этого явления: некие силы хотят разделить Землю, чтобы Земля и человечество не достигли великолепия и подлинного могущества. В енохианской магии этим занимается некая группа ангелов, ненавидящая людей. Маг может вступить в союз с этими сущностями, чтобы обрести силы, но в обмен на это он обязан стать проводником деструктивных, разделяющих энергий. Черты енохианства мы находим в геополитике, которая делит Землю на сушу и море. Хэлфорд Джон Маккиндер, Карл Хаусхофер и Карл Шмитт^[31], выделяя непримиримые черты морских и сухопутных цивилизаций, привносили раскол в саму Землю, отрицая общность её обитателей. Но теперь эта общность не требует доказательств — мы живём в едином экологическом пространстве. Океан страдает не меньше почвы. Так политика природы побеждает енохианство. Мы обитаем в единой среде, пережившей во всех своих зонах тотальную атаку модерна. Земля не знает регионов, свободных от влияния науки и техники, — всё подверглось изменениям, и зачастую это плачевные перемены, хотя один из многочисленных видов живых существ стал чувствовать себя намного лучше, но это временное явление, ведь скоро закончатся необходимые ресурсы, поддерживающие процветание этого вида, если ещё раньше не настанет глобальная экологическая катастрофа. Поэтому прежняя геополитика, основанная на делении, енохианская политика, больше невозможна — её отменили общие интересы, причём объединяют они всех живых существ и все ландшафты, а не только человечество.
Новая ГЕО-политика — это планетарная политика природы. Понятие «цивилизация» не имеет множественного числа, поскольку является всеобщим процессом выворачивания недр. Цивилизация — это нефтедобыча и вынимание руды из земных глубин. Данные процессы существуют над государственными границами: выворачивание Земли наизнанку осуществляется одновременно во всех частях планеты. Даже война не может остановить установленное движение нефти и газа. Если мыслить Землю в качестве живого организма, то нефть предстаёт в образе экскрементальной или рвотной массы, обволакивающей всю планету. И это рвотное единство намного весомее всех культурных отличий. В своё время Егор Летов спел о победе пластмассового мира (напомню, что пластмассу делают из продуктов переработки нефти и газа), но мы видим, что этот «пластмассовый мир» не локализован в странах Запада: основные экспортёры нефти — это Россия, Ирак, Саудовская Аравия, Канада, ОАЭ, Кувейт, Иран, Венесуэла. Униженность нынешнего положения человечества состоит в том, что все мы барахтаемся в экскрементах планеты, сделав их основным источником прогресса, а милые ангелы торжествуют. Теперь мы видим, что эта модернистская центрированность на нечистотах соответствует образам третьей базовой перинатальной матрицы: проходя через родовой канал, ребёнок может столкнуться с кровью, слизью или мочой. На данном этапе основным принципом становится идея прогресса, ведь ребёнок должен выбраться, он всецело устремляется вперёд, порывая с маткой, которая есть состояние Традиции.
Мир премодерна — матка, утраченная в Новое время, безопасное состояние объяснённого мира, где добро и зло, верх и низ устойчивы, где человек не чувствует собственную заброшенность. В матке Традиции человек связан с миром интимной нитью, через которую поступает питание в виде метафизических истолкований реальности. Первые толчки вызывают шок, матка начала сокращаться, плод перестаёт получать достаточное количество питательных веществ. Ребёнок впервые ощущает несовершенство и опасность мира. Лучше всего растерянность и радикальное сомнение в устоях мира передал Блез Паскаль: «Я не знаю, кто дал мне место в этом мире, ни что такое мир, ни что такое я сам. Я нахожусь в страшном неведении всего. Не знаю ни своего тела, ни своих чувств, ни души, ни даже той части меня самого, которая мыслит то, что я говорю, размышляет обо всем и о себе самом и, однако, так же мало знает себя, как и все остальное. Я вижу обнимающие меня неизмеримые пространства вселенной, сам же приурочен к небольшому уголку этого необъятного протяжения, не ведая, почему именно здесь, а не там, моё место, почему данное мне малое время назначено мне в этот, а не в другой, момент, как всей предшествовавшей мне, так и последующей вечности…»^[32]
Знаменитые слова Паскаля полностью соответствуют второй базовой перинатальной матрице, когда плод всё ещё находится в матке, но уже не чувствует её доброту и надёжность — это начало Нового времени, культура барокко. Плод, покинув солнечный день матки, преодолев родовые пути, своё изгнание, рождается в сверкающую ночь, где нет ничего определённого, где отсутствует единственно верный источник света. Первый шок этого постнатального состояния и есть то, что стали называть постмодерном. В метамодерне сохраняются все базовые гносеологические установки постмодерна, но возникает новая долгосрочная мысль о Земле, а радикальный релятивизм, принцип сетевой коммуникации и ризоматичность перестают шокировать и дестабилизировать; постепенно мы обретаем ночное зрение и начинаем понимать, что ночь, а не день, является естественным состоянием.

ВОЙНА И ВНЕШНИЙ МИР

 

Можно мыслить модерн, как захват мирового сада гностическими рабами, которые воспринимают этот сад в качестве тюрьмы, а не в качестве своих законных владений. Мы пленники этого мира или его князья? — вот вопрос-инсектицид для паука-крестовика. «Быть „без себялюбия“ — этого хотели бы… все эти трусы и пауки-крестовики, уставшие от мира!»^[33] — говорит Заратустра. Что значит быть «без себялюбия»? Что это значит в современной ситуации? Научно-техническая цивилизация раба, освободившегося от власти господина благодаря технологиям и предприимчивости (согласно Гегелю), отказавшись от чувства собственного достоинства и себялюбия, превращает Землю в одну большую свалку. В таком контексте зелёная повестка разворачивается в непривычной перспективе: эстетической, аристократической и ницшеанской.
Ницше отрицает христианский эсхатон, трансформировавшийся в модернистской цивилизации в утопические проекты. В контексте эсхатона ничто не важно в этой реальности, эта реальность — не плоть танцующего божества, но лишь соблазн, который следует отбросить. Модернисты, как и христиане (особенно христиане-гностики), лишь терпят актуальное состояние бытия, ожидая радикальной перемены. И в этом контексте национал-социализм и большевизм были абсолютно антиницшеанскими, христианско-гностическими проектами, поскольку были радикально модернистскими.
Мы знаем, что у самого Ницше было много поводов ненавидеть земное существование и весь мир, но дух Ницше был достаточно силён, чтобы двигаться вопреки физической обусловленности. Несмотря на плохое зрение, Ницше всегда был наблюдательным философом: его творчество зависело от местности, в которой он обитал, он всегда высоко ценил внешнее и вступал с внешним в настоящие эротические отношения, результатом которых становились его тексты. В контексте этого факта можно ли предполагать, что в наше время Заратустра Ницше повторил бы свои слова: «Благо войны освящает всякую цель»? Спросим иначе: назвал бы Заратустра «войной» вот это странное действо, которое совершенно справедливо войной называть запрещено? Правда, по другой причине: не из почтения к возвышенному слову. Словарь предлагает ряд синонимов к слову драка: потасовка, свалка и, простите, махач. Думаю, что «свалка» подходит лучше всего, бьёт прямиком в цель, поскольку именно свалка является результатом этой трагикомедии, участники которой в основном соревнуются во взаимном унижении. Впрочем, одна сторона конфликта пребывает в нём вынужденно. Но есть ещё третья сторона: окружающий мир, тот самый мир, который был для Ницше основным источником эстетического восхищения. И надо заметить, что во времена Ницше война не превращала этот мир в одну химическую свалку. И дельфины не вымирали массово от гидролокаторов, фосфора и азота. Давайте же оценивать печальные результаты этой свалки по-ницшеански, имморально: не в контексте горя, причинённого людям, а в контексте пострадавшего нечеловеческого мира. Дельфин в новых обстоятельствах оказывается сверхчеловеком: так Übermensch Ницше трансформируется в the more-than-human world Дэвида Абрама.

НОЧЬ VS НЕФТЬ

Главный конфликт в новой ситуации метамодерна — это столкновение двух видов тьмы. Солнце своим светом затемняло беспредельность звёздного пространства. Только ночью всё становится видимым. И эта зрячая, сверкающая и святящаяся тьма ночи, полная звуков, огней и зверей, манифестирующая весь мир в целом, противостоит другой тьме — нефтяной, инфернальной, хтонической, экскрементальной. Аргус, наблюдая сверху свою мать Гею, видит её мучения, её тошноту, её болезнь. Мир пластика, все нефтепродукты, экономика, основанная на нефтедобыче, — всё это ничто иное, как воплощённый, материализованный ресентимент: нефтедобыча — это месть раба, волюнтаристический плевок в природное превосходство. Всё оскорбительное великолепие природы и культуры можно победить одной лишь массой горючих нечистот. Так выглядит исторический триумф раба. И в этой ситуации больше нет эллина и иудея, масона и католика, ницшеанца и христианина, буддиста и ведантиста, хищника и травоядного: есть только, с одной стороны, люди, верные Земле, князья этого мира, а с другой стороны — люди модерна, катакомбные рабы, поджигающие сами себя в избах, на этот раз — в нефтяных, манихеи, клевещущие на этот мир, енохианцы, не желающие, чтобы человечество достигло подлинного господства.